?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

January 16th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
10:28 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

1. Званцы и блудодеи. Зеркальная зала.

 

Жизнь – ускользающая тень, фигляр,

Который час кривляется на сцене

И навсегда смолкает; это – повесть,

Рассказанная дураком, где много

И шума и страстей, но смысла нет.

Шекспир. Макбет

 

«Ни для кого из нас Толстой не стал учителем жизни, но мы все читали его нападки на церковь, на государство, его рассуждения о царстве Божием внутри нас, которое он хотел строить без помощи Божьей благодати. Литографированные тетрадки с его запретными сочинениями были единственной подпольной литературой 80-х годов. Они пришли на смену тоненьким печатным сборникам «Народной воли», где проповедовалась кровавая борьба со злом. В сочинениях Толстого, которые тоже приходилось добывать и читать украдкой, говорилось о непротивлении злу. В них не было заразительной зажигательности революционных призывов, но они проникали в более широкие слои. Любопытно, что на русскую молодёжь он оказал меньше влияния, чем на иностранцев. Может быть, оттого, что на Западе образованные классы жили иначе, более богато, более замкнуто, были более опутаны условностями, чем мы в России, и мысли Толстого были для них новинкой» [Выделение моё. - Л.]*.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Наблюдение Тырковой-Вильямс, особенно в той его части, где выясняется, что для русских идея устроения «царства Божиего» «без помощи Божией благодати» новинкой не была, - великолепнейший документ эпохи, предшествовавшей великой русской смуте «последнего» времени. Достоевский, восставший на социалистов из христиан как на «опаснейших», очевидно, ошибся, а и толстовство, побликовав «зеркалом» в прихожих русских революций, померкло, серебряная его амальгама с кривящимися на ней отражениями прежних и новейших «бесов», облезла, стекло истрескалось и было окончательно разбито большевиками, решительно отвергшими и «лишнего» Бога, и всякий и всяческий «мессианизм». Новая мистика разом и чуть не в одночасье обрела черты по-мясницки членораздельные, уже не «скотопригоньевские», а скотобоенные. И всё ж таки не случайным, не наплывным ветром надуло в первые пореволюционные годы и пламенные каждения «наркомпроса» Луначарского, и памятники то ли Иуде, то ли Каину «как первым революционерам». В мире восторжествовавшего насилия и самоуничтожения, в мире, обращённом в фаустову реторту с корчащимся в ней новым гомункулюсом, идея низведения небес на землю, устроения «настоящего царства Христова» вовсе не умерла, не была из него изгнана – она трансформировалась в фантом «окончательного торжества коммунизма», где и впрямь, будто бы, никакого насилия и быть не может, где ни о каком противлении злу и речи быть не должно, потому уже, что зло обречено изжитию из мира, из человека – скачкообразно, злым революцьонерским «скорым подвигом». «От каждого по способности, каждому по потребности». Чем не земной Эдем? Чем не триумф Вавилонского недостроя, чем, наконец, не воплощение толстовской мечты: попахал – потворил художества, потачал сапоги – помечтал в теньке под яблонькою, и всё сыт и доволен?..

Но сначала, но в первом шаге всяческого принудительного человеколюбия, всебщей любовной повязанности «отменённым» грехом, непременно должна случиться жертва, слезинка и кровь – не ребёночка, так старика, а «лучше так»: старика вслед за ребёночком, отмщением, торжеством справедливости, «аз воздам»... Погрязшее в грехе отечество неминуемо должно уступить дорогу «чистому» сыновству, теперь уже братолюбивому, «и навеки». Но если отечество намеревается тянуть в скверне своей «еще лет двадцать» (157; 14)**, как мечтательно признаётся Фёдор Павлович сынку своему Алёше, тут и терпения может не хватить, тут и нерв может дрогнуть, а рука – рука сама собою поднимется на удар. Для начала – конечно: «Я против бога моего не бунтуюсь, я только “мира его не принимаю”» (308; 14). Но коли мира-то другого под рукою нет, значит – что: этот переделать придётся, «исправить подвиг» – самому, «своею собственной рукой». Гляди, мол, Бог мой, вот он – наш новый мир, приемлешь ли Ты его таким, как я его созиждел? Нет?! Тогда Ты – «дурной Бог», тогда я тебя посеку и порублю в щепу, а порубив и спалю дотла. А на место Твоё – из звёздных глубей – что-то и нечто «твёрдое», моё, мой «Бог»! Верую!!..

Русские мальчики устремились в революцию и террор – Достоевский видел это, Достоевский показывал это, со всею беспощадностью насмешливо-жестокого памфлета, но Достоевский был бы неполон в своей христианской любви, если бы не попытался показать не только гибельность пути, но и исход из него, узенькую тропку, уводящую прочь от адово широкой «хрустальной дороги». Но Достоевский отказал бы самому себе в великой чести быть Достоевским, если бы вдруг и внезапно, на одном последнем своём тексте отрёкся от пройденного им самим пути, с падениями и восставаниями, с эшафотом государственного преступника, «анчихриста», и с каторжных времён начатой проповедью Христа; если бы он, вдруг и внезапно, изменил художественной правде своей жизни и дал сусальный леденчик, милого и даром всё получившего христосика – ну, споткнувшегося разок на чудозванье, ну, позлившегося денёк, покочевряжившегося в обиде на проехавший мимо «чин», так что ж такого-то, Господи! И все такие, и все за него в этом малом прегрешении виноваты, все!..

А Крест, нехорошие не мои дамоспода, а Крест?! Вы забыли о Кресте и жертве крестной, а иначе как же человеку обожиться?

Нет, в революцию можно войти с холодной головой и горячим сердцем, но выйти из неё с чистыми руками – невозможно. Нет такой правды на земле.

... При выходе из лучшей на весь наш город залы, подле крыльца стоит дворник, именем Пётр, зябнет на ветру, но и снег не метёт: занят разговорцем с одним господином из благородных, приезжим, - со вздохом и крестным знаменьем, но и привычно, поскольку без запинки сомнения произнесено, назидает: «А Господь и разбойниковъ и убивцевъ вѣдь милуетъ. Отмолилъ, отпостилъ бы...»*** Господин недоверчиво усмехается, однако и возражать дворнику ему недосуг: он спешит в залу, в тепло, во многолюдье битком, у него не только дудочка, но и билет имеется, и возвращать он его не пожелал. Хотя и предлагали – было, было!..

Всё здесь смешалось, в этой лучшей из зал: присяжные, да и сам прокурор перемещены в партер, а справа и слева и друг против дружки – с одной стороны от судейских, с другой – от публики, витийствуют, едва держась очерёдности выступлений, два «прелюбодея мысли».

Открывает словесную дуэль, по старшинству своему, г-н Фетюкович – длинный, сухой человек <...> с тонкими, изредка кривившимися не то насмешкой, не то улыбкой губами» (93; 15). Он много уже говорил, называя обвиняемого «мой клиент», «убийца», «подзащитный»; сетовал на то и на сё, попрекал и много возмущался, например, так: «О господа присяжные, зачем нам рассматривать ближе эту “беду”, повторять то, что все уже знают! Что встретил мой клиент, приехав сюда к отцу? И зачем, зачем изображать моего клиента бесчувственным эгоистом, чудовищем? Он безудержен, он дик и буен, вот мы теперь его судим за это, а кто виноват в судьбе его, кто виноват, что при хороших наклонностях, при благородном чувствительном сердце он получил такое нелепое воспитание? Учил ли его кто-нибудь уму-разуму, просвещен ли он в науках, любил ли кто его хоть сколько-нибудь в его детстве? Мой клиент рос покровительством божиим, то есть как дикий зверь. Он, может быть, жаждал увидеть отца после долголетней разлуки, он, может быть, тысячу раз перед тем, вспоминая как сквозь сон свое детство, отгонял отвратительные призраки, приснившиеся ему в его детстве, и всею душой жаждал оправдать и обнять отца своего! И что ж?..» [Выделение моё. - Л.] (168; 15).

Теперь г-н Фетюкович перешёл к обобщению, и вот что у него вышло: «Думаете ли вы, господа присяжные, что такие вопросы могут миновать детей наших, положим, уже юношей, положим, уже начинающих рассуждать? Нет, не могут, и не будем спрашивать от них невозможного воздержания! Вид отца недостойного, особенно сравнительно с отцами другими, достойными, у других детей, его сверстников, невольно подсказывает юноше вопросы мучительные. <...> Юноша невольно задумывается: “Да разве он любил меня, когда рождал, - спрашивает он, удивляясь всё более и более, - разве для меня он родил меня: он не знал ни меня, ни даже пола моего в ту минуту, в минуту страсти, может быть разгоряченной вином, и только разве передал мне склонность к пьянству – вот все его благодеяния... Зачем же я должен любить его, за то только, что он родил меня, а потом всю жизнь не любил меня?”» [Выделение моё. - Л.] (171; 15).

Вот, «юноша» возник, некий обобщённый юноша, русский мальчик, который, за вычетом характерно Митиных «дик и буен», столь же, как и Алёша, уму-разуму не учен, в науках не просвещён, отцом с измальства заброшен и на отца как бы восстаёт, отца не принимает, потому – отец отказал ему в своей отеческой любви: «Зачем же я должен любить его, за то только, что он родил меня, а потом всю жизнь не любил меня?» Отметим ненаученного юношу, росшего «покровительством божиим», отметим его восстание на отца, отметим, наконец, самый факт обобщения, в дальнейшем приведший г-на адвоката к обобщённым же «всем отцам», каковые, отчёркиваю – все, виноваты в том, что юноша оказался на скамье подсудимых. Кто ж такие-то эти «все», кроме того, что они «отцы»? Они, в своём всехстве, - «мир Божий», за юношу во всём виноватый, своим грехом нелюбви и небрежения виновный. Но, помилуйте, это ведь и есть формулка соблазна: «мира божьего не принимаю, потому как в нём все грешны, все виновны в том, что я всех виноватее, но я не такой, я желаю быть чистым и безгрешным, я и есть чистый и безгрешный, и буду ещё чище и безгрешнее, отнимите только от меня этот мир, это отечество, чтобы наступило наконец и поскорее сыновство»! И ещё – к Отцу высшему, а и к Сыну Его, подменившим «хлебы» мнимостью «свободы»: «Зачем же я должен любить Его, за то только, что Он родил меня, а потом всю жизнь не любил меня? Он ли – Бог, в котором вера моя?»

Но вот эстафету «прелюбодейства мыслью» принимает другой адвокат, известный читателю как г-н Рассказчик – «без имени, и в общем, без судьбы»:

«Попросил бы только читателя не спешить еще слишком смеяться над чистым сердцем моего юноши. Сам же не только не намерен просить за него прощенья или извинять и оправдывать простодушную его веру его юным возрастом, например, или малыми успехами в пройденных им прежде науках и проч., и проч., но сделаю даже напротив и твердо заявлю, что чувствую искреннее уважение к природе сердца его. Без сомнения, иной юноша <...> избег бы того, что случилось с моим юношей, но в иных случаях, право, почтеннее поддаться иному увлечению, хотя бы и неразумному, но всё же от великой любви происшедшему, чем вовсе не поддаться ему. А в юности тем паче, ибо неблагонадежен слишком уж постоянно рассудительный юноша и дешева цена ему – вот мое мнение! “Но, - воскликнут тут, пожалуй, разумные люди, - нельзя же всякому юноше веровать в такой предрассудок, и ваш юноша не указ остальным”. На это я отвечу опять-таки: да, мой юноша веровал, веровал свято и нерушимо, но я все-таки не прошу за него прощения» [Выделение моё. - Л.] (305-306; 14).

Напомню, что между двумя защитниками бездна в тринадцать лет, говорят они о двух братьях, выходцах из одного «случайного семейства», по одному только этому факту имеющих в начальных судьбах своих известное сходство. Но тон-то, но обороты, но интонации, но пафосность восклицания наконец, - они сближают не столько двух разминувшихся «в темноте» сводных братьев, сколько говорящих о них, выступающих за них, адвокатствующих им!

Конечно, у г-на Рассказчика присутствует обращение «читатель», он и о вере, «святой и нерушимой», в коей пребывал его юноша, говорит. Откуда только это прошедшее время: веровал? Теперь, спустя тринадцать лет, не верует, или не столь свято и нерушимо верует, или об этом говорить почему-то неловко? И к чему проскочившее, точно из политического какого процесса, опасливое, другое словцо – «неблагонадёжен»? С каких это пор в Империи с Царём Православным вера в Бога может быть отнесена к «неразумным увлечениям»? И ещё: для какой такой надобности факт «увлечения» верой в юноше выставляется как свидетельство его «благонадёжности»? Но и это не весь список вопросов. «Иной юноша избег бы того, что случилось с моим юношей», - обща, извиняется за «своего юношу» г-н Рассказчик. А что, собственно, такого с этим юношей случилось, чего иной бы «избег»?..

Здесь, конечно, Ракитин встаёт – потому уже, что рассудителен, что «дёшева цена ему», что неблагонадёжен: «социалист»-карьерист, но... оставим пока, позднее вернёмся. Задам же пока вопрос тебе, Читатель: что это, любопытно, за свидетель веры «святой и нерушимой», который сам-то, похоже, не верует, в вере ни черта не смыслит, для которого она, в ляпах-то его преглупо забавнейших, суть фраза – пустая и голая, на потребу «такой минутке» и какому-то невидимому, неразличимому слушателю?

А вот, г-н Фетюкович, в свою очередь, всё нам и разъяснит, потому он адвокат известный – известный как представитель новейшей на ту пору в России породы недостоверных рассказчиков, недостоверных свидетелей, получивших в остром на язык народе русском прозвище «нанятая совесть» (цитата обширна, но она стоит того, чтобы быть прочтённой – именно здесь и сейчас):

«Распятый человеколюбец, собираясь на крест свой, говорил: “Аз есмь пастырь добрый, пастырь добрый полагает душу свою за овцы, да ни одна не погибнет...” Не погубим и мы души человеческой! Я спрашивал сейчас: что такое отец, и воскликнул, что это великое слово, драгоценное наименование. Но со словом, господа присяжные, надо обращаться честно, и я позволю назвать предмет собственным его словом, собственным наименованием: такой отец, как убитый старик Карамазов, не может и недостоин называться отцом. Любовь к отцу, не оправданная отцом, есть нелепость, есть невозможность. Нельзя создать любовь из ничего, из ничего только бог творит. “Отцы, не огорчайте детей своих”, - пишет из пламенеющего любовью сердца своего апостол. Не ради моего клиента привожу теперь эти святые слова, я для всех отцов вспоминаю их. Кто мне дал эту власть, чтоб учить отцов? Никто. Но как человек и гражданин взываю – vivos voco! [призываю живых! (лат.) - Л.] Мы на земле недолго, мы делаем много дел дурных и говорим слов дурных. А потому будем же все ловить удобную минуту совместного общения нашего, чтобы сказать друг другу и хорошее слово. Так и я: пока я на этом месте, я пользуюсь моею минутой. Недаром эта трибуна дарована нам высшею волей – с нее слышит нас вся Россия. Не для здешних только отцов говорю, а ко всем отцам восклицаю: “Отцы, не огорчайте детей своих!” Да исполним прежде сами завет Христов и тогда только разрешим себе спрашивать и с детей наших. Иначе мы не отцы, а враги детям нашим, а они не дети наши, а враги нам, и мы сами себе сделали их врагами! “В ню же меру мерите, возмерится и вам” – это не я уже говорю, это Евангелие предписывает: мерить в ту меру, в которую и вам меряют. Как же винить детей, если они нам меряют в нашу меру? <...> Нет, докажем, напротив, что прогресс последних лет коснулся и нашего развития и скажем прямо: родивший не есть еще отец, а отец есть – родивший и заслуживший. О, конечно, есть и другое значение, другое толкование слова “отец”, требующее, чтоб отец мой, хотя бы и изверг, хотя бы и злодей своим детям, оставался бы все-таки моим отцом, потому только, что он родил меня. Но это значение уже, так сказать, мистическое, которое я не понимаю умом, а могу принять лишь верой, или, вернее сказать, на веру, подобно многому другому, чего не понимаю, но чему религия повелевает мне, однако же, верить. Но в таком случае это пусть и останется вне области действительной жизни. В области же действительной жизни, которая имеет не только свои права, но и сама налагает великие обязанности, - в этой области мы, если хотим быть гуманными, христианами наконец, мы должны и обязаны проводить убеждения, лишь оправданные рассудком и опытом, проведенные чрез горнило анализа, словом, действовать разумно, а не безумно, как во сне и в бреду, чтобы не нанести вреда человеку, чтобы не измучить и не погубить человека. Вот, вот тогда это и будет настоящим христианским делом, не мистическим только, а разумным и уже истинно человеколюбивым делом...» [Выделение моё. - Л.] (169-170, 171; 15).

Итак: «Но со словом, господа присяжные, надо обращаться честно». Заменив «господ присяжных» на «русских критиков», попадаем в действительную ситуацию недостоверного достоевсковедения. Факт – за 200 лет со времён графа де Местра в отношении науки к обществу (сýжу: гуманитарных наук) ничего не изменилось: «ученый мир представляет собой нечто вроде сообщества заговорщиков или посвященных (или как вам еще будет угодно их назвать), превративших науку в своего рода монополию: они категорически не желают допускать, чтобы кто-то другой познавал больше или иначе, чем они сами»****. В этой реторте, где «избранные» занимаются самовозгонкой в академические эфиры, процветает всё тот же корпоративный «аристократизм», хотя, казалось бы, откуда что берётся: поройся в генеалогии массы его представителей, так не то что аристократического корешка не нароешь, а и захудалого дворянского. И однако же, как кем-то замечательно сказано, - нет нужды отыскивать зáговор там, где всё объясняется просто глупостью.

Теперь – непосредственно к приведённому отрывку из адвокатской речи г-на Фетюковича. Конечно же, Фетюкович «исповедует» как бы обрядовое христианство, и то вынужденно: ему «религия повелевает верить» в то что (здесь – выпрямляю «непонятную» Фетюковичу мистическую вертикаль) Бог-Отец, а и Христос иже с Ним, хотя и «изверг», и «злодей своим детям», оставшимся без скрипа телег, подвозящих хлебы человечеству, всё же и Бог и Отец. В концепцию «действительной жизни» г-на Фетюковича эта «мистика» не помещается. Г-н Фетюкович зовёт от «мистики» к «настоящему христианскому делу», к «истинно человеколюбивому делу», зовёт к «гуманному христианству», к оправданию отцеубийства сыновством, поскольку, де, отцы сами и виноваты, соделавши сыновей своих врагами себе: «все за всех виноваты»; поскольку, среди всех отцов, «и Бог виноват», Бог, который «из ничего творит» и творит одну только «мистику», а из такого-то «ничего» «настоящего царства Христова» человеку не выстроить, «ничего» это должно быть доверху набито дымящимся кровью человеческим мясом, обильно политым солёнейшею из солёных – детскою слезой.

Весь этот отрывок из речи «прелюбодея мысли» Фетюковича, защищающего, как известно, Дмитрия Карамазова, целиком опрокинут в... Алёшу, в его антихристианское «Из-Житие», в делание Великого инквизитора, в наслушанный-воспринятый из трактирного «посвящения» бунт против «обезбоженного» мiра. Да что: Фетюкович защищает Алёшу, адвокатствует ему, а не Мите – вот в чём «прелюбодейство мысли»! Да не от Фетюковича ли «ранний человеколюбец», сиречь гуманист Алексей Карамазов добрал «мудрости» «современного человека» в свои «Записки», в свой «идеал», в свою, наконец, деятельность? Но ведь сказано другим защитником – г-ном Рассказчиком: его «юноша веровал, веровал свято и нерушимо»?..

(В скобочке: а уловил ли ты, Читатель, эту лукавую устремлённость г-на Фетюковича «ловить удобную минуту», пользоваться «моею минутой» – «такой минуткой», точь-в-точь по заголовку главы с выступлением коллеги-защитника? Припомни-ка, что раньше было о приёмчиках из творческого метода Достоевского!)

Из г-на Рассказчика профессия выпирает (теперь его очередь пришла): «Видите ли: хоть я и заявил выше (и, может быть, слишком поспешно), что объясняться, извиняться и оправдывать героя моего не стану, но вижу, что нечто всё же необходимо уяснить для дальнейшего понимания рассказа. Вот что скажу: тут не то чтобы чудеса. Не легкомысленное в своем нетерпении было тут ожидание чудес. И не для торжества убеждений каких-либо понадобились тогда чудеса Алеше (это-то уже вовсе нет), не для идеи какой-либо прежней, предвзятой, которая бы восторжествовала поскорей над другою, - о нет, совсем нет: тут во всем этом и прежде всего, на первом месте, стояло пред ним лицо, и только лицо, - лицо возлюбленного старца его, лицо того праведника, которого он до такого обожания чтил. То-то и есть, что вся любовь, таившаяся в молодом и чистом сердце его ко “всем и вся”, в то время <...> сосредотачивалась, и может быть даже неправильно, лишь на одном существе преимущественно <...> на возлюбленном старце его, теперь почившем» [Выделение моё. - Л.] (306; 14).

Этот отрывок из взволнованной речи защитника Алёши есть, на мой взгляд, важнейшее место для понимания образа главного героя в его развитии, для понимания образа г-на Рассказчика в его статитическом и твёрдом стоянии на своём, для понимания той тактики, какую защитник применяет в попытке если не оправдания своего «клиента», так хотя бы смягчения приговора ему. Но главное, этим отрывком начинается необходимейшее для сознания нерушимого единства двуроманного целого. Разговор об этих материях пойдёт в следующей главке «Убийцы». Здесь же скажу: всё лето и всю осень девятого года поджидал я от тебя, Читатель, возражения себе – того самого, «непреодолимого», «математического», единственного, пожалуй, из всех возможных возражений, которым «Убийца» мог бы быть «убит». Не дождался, хотя и призывал возражателя. Вот оно, это возражение – я дал его сам, теперь, и попробуй до следующей недели осилить его, а там и поглядим: «убийственно» ли оно, достаточно ли в нём полноты и нет ли в нём чего иного, не «убивающего», а утверждающего верность Ликушинской «интерпретации». На излёте и грустным подарочком – одна давненько подъедающая к закруглению мысль, оборот к началу главки.

... Я, собственно, к «ошибке» Достоевского в его указании на «социалистов из христиан, из верующих» как на наиболее опасных в деле «погубления человечества». Дело тут вовсе, кажется, не в политике как таковой, не в той или иной системе как таковых, а глубже, много глубже и... ближе. Призрак Великого инквизитора восставал над большевизмом, над национал-социализмом – очевидно, исторический факт. Но и над головами самых что ни на есть демократических и либеральных «учителей человечества» (вашингтонские хозяева Пиночета и др.), над вождями иных «формаций», где нет ни идеологической тирании, ни демократии, но есть подавляющий «чистую» политику голый экономический интерес (тот же Сингапур), явно видна его, Великого инквизитора, благословляющая десница. Горстка берущих на себя «ответственность» ради счастьефикации той или иной части человечества всегда и в любой части земных пространства-времени отыскивалась и отыщется ещё. Будут и новые «инквизиторы», и пророчества о них, призраках из мира сверхтехнологий, уже звучат. Но что нам и на что нам пророчества и предупреждения! Мы же заняты «настоящим христианским делом, не мистическим только, а разумным и уже истинно человеколюбивым...»

Место подписи: Закоренелый интенционист Ликушин.

 

* А. Тыркова-Вильямс. Воспоминания. То, чего больше не будет. М., 1998. С. 198-199.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Г.Успенский. С конки на конку // Г.Успенский. ПСС. СПб., 1908. Т.3. С. 176.

**** Жозеф де Местр. Санкт-Петербургские вечера. СПб., 1998. С. 564.

 

Всевидящее Око

 


(18 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:hoddion
Date:January 16th, 2010 11:16 am (UTC)

Возражение себе

(Link)
Одной пулькой убить "Убийцу" - или, скажем Ленина, Платона, Гитлера,
Сталина и тп - этим пусть софисты занимаются.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 2nd, 2010 11:39 am (UTC)

Re: Возражение себе

(Link)
Если бы молодость знала, если бы старость могла! )
[User Picture]
From:lermilova
Date:January 16th, 2010 12:00 pm (UTC)
(Link)
Не все по классикам жить….
Не все ведь в зазеркалье, кто-то и живет…
Вы считаете, что я не права?

From:teleshev08
Date:January 16th, 2010 02:41 pm (UTC)
(Link)
А Вы считаете, что можно жить, к примеру, по Сорокину?
[User Picture]
From:likushin
Date:February 2nd, 2010 11:41 am (UTC)
(Link)
Живёт всякий по себе. И захотелось бы кому "жить по классикам", а не смоглось бы: нельзя в одну реку дважды - попкорн природы.
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:January 16th, 2010 03:44 pm (UTC)

Не дождался, хотя и призывал...

(Link)
...а зачем? к чему? через неделю придете и объясните...сами.
у Вас нет и не будет *возражателей*, возможно, в этом основное...для Вас.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 2nd, 2010 11:42 am (UTC)

Re: Не дождался, хотя и призывал...

(Link)
Не основное, а главное условие существования. Иначе - пшик на палочке.
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:February 2nd, 2010 01:46 pm (UTC)

Re: Не дождался, хотя и призывал...

(Link)
мне не-приятно по поводу Вашего сегодняшнего, искренне не-,...,но радует *оле- оле-оле*(с) - порой вахтеры привносят больше, нежели молчащие доброжелатели.
как бы способствует, как бы шлея)))
[User Picture]
From:likushin
Date:February 2nd, 2010 01:59 pm (UTC)

Re: Не дождался, хотя и призывал...

(Link)
Хорошо бесхвостым быть, с молчаливыми дружить. )
[User Picture]
From:assiriya
Date:January 16th, 2010 07:30 pm (UTC)
(Link)
Какое Вам большое и душевное спасибо, что Вы есть!!!!!!!!
Пишите побольше, так приятно читать. Я в восхищении - у меня бы так никогда не получилось :)

Я как всегда не по теме %)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 2nd, 2010 11:46 am (UTC)
(Link)
Вот что скажу, васкородие: солдат шпалерами повдоль дороги недостаёт, а то бы чистая столица при рожденьи наследника али на похоронах какой важнеющей особы. )))))))))
Песня, 1860-е, исполняется хором марширующих зольдат:
Граф Башкевич ариванский
Под Аршавой состоял!!!...
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 17th, 2010 07:03 am (UTC)
(Link)
ах, так, наконец-то уже, наверное, дальше про Зосиму будет. Думаю, когда-то же всепроникающий, и Фаустом даже), Иов, и эти ветхозаветости все, и до "Матери Dolorosa" - как-то в одну картинку должны сложиться с вонью-то...

А что - "лицо", ничего себе "возражение", так ты же сам говорил - "центральным лицом «Братьев Карамазовых» выставлен Фёдором Михайловичем Достоевским Чорт – Чорт, присутствие которого, зримое и незримое, прочитывается в каждой буквально точке романа")
[User Picture]
From:likushin
Date:February 2nd, 2010 11:47 am (UTC)
(Link)
... и бейсики кровавыя в глазах. )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 2nd, 2010 12:07 pm (UTC)
(Link)
ха! не всё так просто с пушкинским Годуновым)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 2nd, 2010 12:17 pm (UTC)
(Link)
“Я ученик и ищу знания” – было девизом Петра (Первого). Учите ж тогда: что там "не так просто"!
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 2nd, 2010 12:58 pm (UTC)
(Link)
как-нибудь напишу про ГОдунова... сто лет собираюсь)
а про Зосиму - что, так и не будет? канонизировал?
[User Picture]
From:likushin
Date:February 2nd, 2010 01:08 pm (UTC)
(Link)
Всё будет. А про Бориску-царя интересненько, интересненько. Ждём-с.)
From:maler_fom
Date:February 7th, 2010 09:20 pm (UTC)
(Link)
Не могу не есть (а)

> Go to Top
LiveJournal.com