?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

January 9th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
01:33 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

1. Званцы и блудодеи. Prôton pseudos*.

 

Перечитал первый том «Бр. Карамазовых».

Три четверти – совершенный лубок, балаган.

А меж тем очень ловкий, удивительно

способный писака.

И. Бунин

 

В главе «Наши диктовки» книги воспоминаний Анна Григорьевна замечательно точно выпишет один прелюбопытнейший момент из их с мужем совместной работы:

«Федор Михайлович всегда работал ночью, когда в доме наступала полная тишина и ничто не нарушало течение его мыслей. Диктовал же он днем, от двух до трех, и эти часы вспоминаются мною, как одни из счастливых в моей жизни. Слышать новое произведение из уст самого, столь любимого мною писателя, с теми оттенками, которые он придавал словам своих героев, было для меня счастливым уделом. Закончив диктовку, муж всегда обращался ко мне со словами:

- Ну, что скажешь, Анечка?

<...> Помню, как смеялась я при чтении разговоров г-жи Хохлаковой или генерала в “Идиоте” и как подтрунивала над мужем по поводу речи прокурора в “Братьях Карамазовых”.

- Ах, как жаль, что ты не прокурор! Ведь ты самого невинного упрятал бы в Сибирь своею речью.

- Так, по-твоему, речь прокурора удалась? - спросил Федор Михайлович.

- Чрезвычайно удалась, - подтвердила я, - но все же я жалею, что ты не пошел по судейской части! Был бы ты теперь генералом, а я по тебе генеральшей, а не отставной подпоручицей.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Когда Федор Михайлович продиктовал речь Фетюковича и обратился ко мне со всегдашним вопросом, я, помню, сказала:

- А теперь скажу, зачем ты, дорогой мой, не пошел в адвокаты?! Ведь ты самого настоящего преступника обелил бы чище снега. Право, это твое манкированное призвание! А Фетюкович удался тебе на славу!»**

Чем отличается истинно великий и гениальный писатель от писателя-литератора невеликого, но хорошего, но добротно сочиняющего, но... в общем – от человека, развившего в себе навык более-менее ловко составлять из слов фразы, из фраз главы, из глав рассказы и повести, и даже целые романы составлять! Этот, развившийся, он всегда и всюду станет своё лицо, свою личность вперёд двигать: и не хочется ему, может быть, себя-то, и не нужно это теперь и сейчас и здесь – ни ему самому, ни рассказу его, ни читателю, а оно само собою лезет и наплывает – лицо-то его, и всюду оно заметно, и всеми замечаемо, и из-под всякой-то маски и в любом платье узнано, и скучно оно, это лицо, и плоско, и серо, и пошло... Тут могут быть отклонения и частности, однако в общем и целом это так, и с этим ничего не поделаешь.

А что же истинно великий и гениальный писатель, где он, как его отыскать? Не он ли – там, вон, вон, важно выступает... он ли? Но нет, это не он, это совсем не он, это невероятная какая-то толпа и сутолока лиц, слов, возгласов, движений, жестов, вопиющих вопрошаний и умалчиваемых в межсловных пустотах идей... Где чаялось отыскать одно лицо и один взгляд, один голос и одну фигуру, там, на их месте, в дичайшей перемеси грязи и света, крови и ароматических курений, мироточащих небес и изрыгающей ужас и возмущение бездны парит и копошится, яростно жестикулирует и испускает последний вздох сотня и тысяча лиц, сотня и тысяча голосов, сотня и тысяча фигур... Это он, это Протей, и мы с тобою, Читатель, в его владениях – «на одном из тех островов, которые составляют на нашей земле Греческий архипелаг, или где-нибудь на побережье материка, прилегающего к этому архипелагу» (112; 25)***.

(Соблазнившемуся «полифоничностью» видимого в Достоевском «столпотворения» скажу – просто и, кажется, ясно: полифония – звук, «мысль изречённая», априори изгнавшая из себя «золотое слово» Автора, жест его персонажей, самое движение их, порыв, действие, наконец деятельность. Полифоническая теория – полуправда и полуложь, иллюзия, nihil. Довериться Бахтинской «полифонии» всё одно что загнать себя в ночной лес, из глубины которого доносятся устрашающие воображение звуки, и из этих-то звуков выстроить себе «истинное представление» об ужасах дебрянской жизни, о чудовищах, населяющих мир. Настанет утро, и перетрусивший «полифонист» рассмеётся над собой и над своими ночными страхами.)

И снова – возвращением – голос, низкий, грудной, принадлежащий женщине, женщина счастливо смеётся, скользит по крашенному, с мельтешащим солнечным зайчиком полу, шуршит на шаге платьем, обходит письменный стол с крышкой зелёного сукна, с прибором и аккуратными стопками мелко и густо исписанных веленевых листов, говорит – кому-то, нам не видимому: «Ах, как жаль, что ты не прокурор! Ведь ты самого невинного упрятал бы в Сибирь своею речью... Но и зачем ты, дорогой мой, не пошел в адвокаты?! Ведь ты самого настоящего преступника обелил бы чище снега. Право, это твое манкированное призвание!..»

Взгляд срывается с привязи внутренней пустоты, мгновенно схватывает и стол, и сидящую за ним фигуру, впивается в неё, поражонный: с трёхсекундным интервалом облик её обречён перемене, осыпается и восстаёт – то это отставной и спившийся штабс-капитан с декламацией, то почтенная мать семейства, по мужу генеральша, то истощённый полуголодным существованием студент с испачканными кровью руками, то старик монах со светящимся взором, то матёрый купчина с отвисшей лепёшкой нижней губы на опухшем лице, то обезножевшая, прикованная к креслу девочка четырнадцати лет, с исступлённым, оборванным на полузвуке восклицанием, то холодно-красивая барышня с манерным жестом, то слёзно ищущий, точно сей момент застан пред начальством, чиновник, из самых ничтожно мелких, то...

На сем месте г-н Рассказчик выскочил из-за письменного стола, с ловкостью современного человека подлетел к договаривающей «манкированное призвание» и счастливо досмеивающейся женщине, склонился, весьма почтительно поцеловал у неё руку, а та коснулась губами его пухлой румяной щеки.

Это наш с тобою, Читатель, земляк, коренной скотопригоньевец, когда-то, лет тринадцать тому, выехавший из наших пределов ко столицам на учение юноша, а теперь, по одному наиважнейшему поводу, и даже так: делу, возвратившийся вдруг, отставивши на время столицу с её чопорною деловитостью и суетливой ловлей развлечений. Вот, это, может быть, даже и о нём сказано:

«Столичный юноша по большей части происходитъ отъ какой-нибудь благочестивой семьи, принадлежащей къ этому же маленькому мiру провинцiальныхъ чиновниковъ. Благочестивая семья, за свою безпорочную службу отечеству, сумѣла какъ-то сунуть его въ Петербургъ, въ какое-то заведенiе, образующее людей съ карьерой навѣрняка; дала ему прежде этого образованiе до четвертаго класса гимназiи, родительское благословение на дорогу и отпустила на волю мудраго начальства. Благочестивая семья въ это время долго плакала и ставила свѣчи Iоанну-воину и Николаю-угоднику, а пока она дѣлала это, юноша преобразовывался не по днямъ, а по часамъ...»****

Что такое, в иных неэвклидовостях, тринадцать лет? Всего-то – тонкая картонная отгородка обложки, отделяющая один, об осьмую долю, том от другого. Вот она, отгородка, приоткрылась на малое мгновенье, ловкая фигура современного человека (а это он, он!) скользнула в образовавшуюся щель, оставив стол с прибором и аккуратными стопками бумажных листов, поскучневшую женщину с истаивающей в растерянности улыбкой...

По ту сторону картонной отгородки – зала, «лучшая в городе, обширная, высокая, звучная» (92; 15), зала набита битком: здесь собрались, как и тринадцать лет тому, «гости не только из нашего губернского города, но и из некоторых других городов России, а наконец, из Москвы и из Петербурга» (89-90; 15). Хотя... хотя, может, это и другая зала – ещё лучшая, обширнейшая, более высокая и звучная. Скажем, примерно та, из которой в 1878 году восторженная публика выносила на руках оправданную присяжными революцьонерку Веру Засулич... На расстоянии не разберёшь. Пока – не разберёшь...

С левой стороны залы, напротив стола и двух рядов кресел, приготовленных для присяжных заседателей, прямо из воздуха образовалась фигура, но это уже как бы и не та фигура современного человека, о котором писано у Достоевского, этот человек ещё современней, он... вылитый я, Ликушин, то есть мой двойник, и двойник этот, откашлявшись, начинает говорить куда-то «вперёд» – к пустым пока креслам:

«Скажу вперед, и скажу с настойчивостью: я далеко не считаю себя в силах передать всё то, что произошло на суде, и не только в надлежащей полноте, но даже и в надлежащем порядке. Мне всё кажется, что если бы всё припомнить и всё как следует разъяснить, то потребуется целая книга, и даже пребольшая. А потому пусть не посетуют на меня, что я передам лишь то, что меня лично поразило и что я особенно запомнил. Я мог принять второстепенное за главнейшее, даже совсем упустить самые резкие необходимейшие черты... А впрочем, вижу, что лучше не извиняться. Сделаю, как умею, и читатели сами поймут, что я сделал лишь как умел» (89; 15).

В высшей степени странно слышать эти слова, да ещё от кого! Неизвестно от кого, на самом-то деле – не-из-вест-но. Но они, эти слова, есть именно то, что я должен был сказать тебе, Читатель, и именно в эту минуту. И они лишь вступление, прелюд, потому как на месте «Ликушина» теперь и снова – румянощёкое лицо господина на вид лет тридцати-тридцати пяти, в цивильном, и господин этот вынимает сложенный вчетверо листок, разворачивает, шурша, - можно видеть жирно набранный заголовок: «Такая минутка». Господин всматривается в пустующие кресла напротив, начинает:

«Попросил бы только читателя не спешить еще слишком смеяться над чистым сердцем моего юноши. Сам же не только не намерен просить за него прощенья или извинять и оправдывать простодушную его веру его юным возрастом, например, или малыми успехами в пройденных им прежде науках и проч., и проч., но сделаю даже напротив и твердо заявлю, что чувствую искреннее уважение к природе сердца его. Без сомнения, иной юноша <...> избег бы того, что случилось с моим юношей, но в иных случаях, право, почтеннее поддаться иному увлечению, хотя бы и неразумному, но всё же от великой любви происшедшему, чем вовсе не поддаться ему. А в юности тем паче, ибо неблагонадежен слишком уж постоянно рассудительный юноша и дешева цена ему – вот мое мнение! “Но, - воскликнут тут, пожалуй, разумные люди, - нельзя же всякому юноше веровать в такой предрассудок, и ваш юноша не указ остальным”. На это я отвечу опять-таки: да, мой юноша веровал, веровал свято и нерушимо, но я все-таки не прошу за него прощения» [Выделение моё. - Л.] (305-306; 14).

Господин прерывает чтение, бросает победительно уверенный взгляд на битком набитую, но хранящую гробовое молчание залу, убирает листок в карман, и тут же, из рукава, достаёт другой, с оборванным поверху краем; успеваю разглядеть часть заголовка: «... Палка о двух концах». Господин усмехается и продолжает чтение:

«О, это так натурально: несчастный слишком заслужил, чтобы к нему относились даже с предубеждением. Оскорбленное же нравственное и, еще пуще того, эстетическое чувство иногда бывает неумолимо. Конечно, в высокоталантливой обвинительной речи [язвительный просверк взгляда в мою сторону. - Л.] мы услышали все строгий анализ характера и поступков подсудимого, строгое критическое отношение к делу, а главное, выставлены были такие психологические глубины для объяснения нам сути дела, что проникновение в эти глубины не могло бы вовсе состояться при сколько-нибудь намеренно и злостно предубежденном отношении к личности подсудимого. Но ведь есть вещи, которые даже хуже, даже гибельнее в подобных случаях, чем самое злостное и преднамеренное отношение к делу. Именно, если нас, например, обуяет некоторая, так сказать, художественная игра, потребность художественного творчества, так сказать, создания романа, особенно при богатстве психологических даров, которыми бог оделил наши способности...» (154; 15).

Да, Читатель, пред тобою, а с некоторых пор и в самом тебе и вокруг тебя, хотя тебе-то самому, может и не видимо, совершается игра, ты втянут в затеянную безумцем Ликушиным игру – художественную, или с претензией на таковое; эта игра исполнена сáмой, кажется, дикой и разнузданной фантазии, «идеализма», но и, в силу известных тебе причин (а может, и не вполне пока известных и только постигаемых), фантастичность этого текста, «идеализм» его видится мне в тысячу раз реальней иных, массово раскупаемых и заглатываемых нынешних «реалистических» писаний, со всей их генитальной и проч. физиологией. «Фантастический реализм» Достоевского не то что «входит» или «возвращается» в наш, в современный нам мир – он неотлучно пребывает в нём, в нас. Достоевский дал мне возможность втянуть тебя в эту игру, но и в который уж раз силюсь предупредить тебя, что ставка в этой игре одна, и цена ей – самоё жизнь, и нынешняя, и потусветная, о которой верующий не усомнится, а атеист хотя и дёрнет плечиком, а и, спрятавшись ото всех, примется – и непременно примется – за самоизгрызающее и тягостно нудящее сомнение. Бог в помощь!

Кто-то гадает: о чём «Братья Карамазовы» – о братстве ли, о «пореформенной русской семье» ли, об убийстве ли, о любви, о ненависти и предательстве... наконец – о русской церкви и о судьбах исторического христианства... В ряду этих «кто-то» всякий, наверное, из осиливших на чтении великий роман – и профессионалы-толкователи, и любительствующие, все. Во всяком, сколько мне дураку известно, роман этот вызывает желание спорить и оспоривать, негодовать и влюбляться, собственно, если уж перейти наконец к разговору прямо и начистоту, - судить (однокоренное русское богатство: прилагая рассудок, рассуждать). Повторю, усилием собирая разрозненные пальцы в горсть и в кулак: роман этот начат сценою суда в келье Зосимы, с диспутом о суде праведном и суде неправедном, завершон (в существующей части) катастрофою суда присяжных заседателей... Он именно о суде, этот роман, в иносказании «идейной доминанты» – о Страшном суде. Но этот роман и сам есть суд, процесс, длящийся уже 130 лет. (Куда там Кафке!) В этом суде всякий из прочитывающих роман, сразу и в одном, в единственном своём лице – и обвиняемый, и обвинитель, и защитник, и свидетель, и судья, в первую очередь и всегда – судья. И так уж роман выстроен, что, принимая лукавую формулу «всяк за всех грешен-виноват» (а человечество приняло её, и с немалым воодушевлением), всякий судящий, математически рассчитанно, попадает в судьи неправедные, по-русски, по-Православному, по Достоевскому – неправедные, и суд сей, всехний наш суд – неправ.

В этом, по-моему, по-ликушински, - в «игре в суд», даже и в «ролевой игре», в «репетиции» суда человечества над самим собою, разыгрывании суда (всякий художественный текст – игра в реальность), в котором на место Божьего закона поставляется закон «умственный», на место души и сердца выскакивает голый, в отвратительных своих виляниях, рассудок, «ум-подлец», и есть «заговор» Достоевского, и главным соучастником своего заговора Достоевский соделал-выставил мерцающего в своей неопределяемости Протея, из современных протеев, усовершенствованную, так сказать, версию «прелюбодея мысли». Да-да, Читатель, здесь никакая не опечатка: г-н Рассказчик есть никто иной как адвокат, «нанятая совесть», защитник своего клиента, и имя этого клиента – Алексей Фёдорович Карамазов, суд над которым должен был состояться ровно через тринадцать лет после убийства «помещика нашего уезда» Фёдора Павловича, несчастного отца ныне обвиняемого и оправдываемого персонажа. И более того скажу: без такого г-на Рассказчика был бы невозможен и сам «заговор» Достоевского, и двуроманное целое, «в существенном единстве» его.

Напомню: «Издавать “Дневник писателя” Федор Михайлович предполагал в течение двух лет, а затем мечтал написать вторую часть “Братьев Карамазовых”, где появились бы почти все прежние герои, но уже <...> в современную эпоху, когда они успели бы многое сделать и многое испытать в своей жизни»*****.

И ещё напомню: «По воспоминаниям А.С. Суворина, героем еще одного романа Достоевского о Карамазовых “будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду и в этих поисках, естественно, стал бы революционером”»******.

И ещё напомню не раз обсказывавшуюся в «Убийце» историю семьи Ильинских (Митя в черновиках прямо назван «Ильинский»).

И нет, ей-Богу, ни малейшего основания (кроме слепоты – душевной и духовной, слепоты научной) уверовать в нравственное и эстетическое чувство той же г-жи Ветловской (и иже с нею), упорствующей в отрицании не только подобного продолжения романа (и вообще в возможности продолжения), но в нежелании увидеть истинное лицо главного героя, Алёши, академически «обожествляемого» всею кликой особенно теперь заусердствовавших дамоспод «заведующих» Достоевским. Нет, и в ню же меру, ни малейшего основания принять романного автора-рассказчика как лицо будто бы «малоизвестное», «неопределённое», «неустойчивое» и, уж тем более – «агиографирующее», по фальшивому слову «русских критиков», умиляющихся и самим «житиеписателем», и будто бы прославляемым «святым» Алёшею.

Должен сказать, а и скажу: на свалку всю эту вывескную иконизятину. На свалку весь набор догматических текстов с малярски намазанным-наляпанным «ликом», с будто бы исчерпавшим себя на двух третях романа «детективным сюжетом», с пресловутою расчленёнкой гениального целого на всякие, там, в угоду тому или иному режиму и направлению подправляемые и подновляемые «доминанты». Полное собрание сочинений Достоевского рано переиздавать, нужен новый и новейший комментарий к нему, а для этого нужна колоссальная работа, и для такой работы надобны новые, свежие, незамусоренные, но и классически образованные и, главное, живые мозги и тонко чувствующие сердца...

«Это бунт, - тихо и потупившись, проговорил Алёша» (223; 14).

- Нет, - твёрдо отвечает ему Ликушин. - Это продолжение «Убийцы в рясе», и в этой части будет кое-что ещё новенькое и сказано, и показано – в первую очередь об открывшемся в своём «новом» качестве одном из главных персонажей романа.

О г-не Рассказчике. Об адвокате.О защитнике Алёши Карамазова.

Чем напряжонней духовное искание, тем выше градус духовного же риска, которому подвергается ищущий, - факт. Не вычитанный где-то, а эмпирически принятый и осознанный факт моей, юродивого дурачка Ликушина, взбалмошно-суматошной жизни. «Идеальное» всегда побивало, побивает и будет побивать «реализм» – к его же, «реализма» практической пользе. (Что удивительно и что есть, само по себе – чудо.) Вот он стоит предо мною – пред негодным, но очень ловким писакой – стоит, вещуя и тщась убедить в правде, в истине своего «твёрдого мнения», он – г-н Рассказчик. Весь его синтаксис, весь пафос словесного жеста, вся применяемая им риторическая конструкция с первой же фразы, от силы – со второй, выдаёт в нём коллегу, ученика и последователя традиции, заложенной знаменитейшим из литературных адвокатов г-ном Фетюковичем. И до боли изумителен тот факт, что за все годы никому не пришло на ум простейшее, само собою напрашивающееся: сопоставить, сравнить на анализе защиту Фетюковичем обвиняемого в отцеубийстве Мити с внезапно выскочившей в главе «Такая минутка» яростной чуть не до ожесточения попыткой защиты всего-то лишь падшего «ангела» Алёши. Сам повод-то, изумляется писака Ликушин, ничтожен: ну, пал, ну, усомнился, ну, сбёг из монастыря; но и: весь монастырь пал, весь монастырь усомнился, шире – весь город, чуть не вся Россия, а из монастыря «послушник» и так отпущен – старцем отпущен, если не сказать изгнан... Что защищается-то, да с такими средствами, будто из пушки по воробью! Вот же – будет глава «Луковка», там и восстанет падший, пару страниц потерпеть читателю, и вся недолга! Нет, не устраивает это Достоевского, выталкивает он – толчками в спину – своего Протея: ступай, де, повыступай-ка, милок! Ну, тот и рад, что называется...

В следующей главке, Читатель, представлю я тебе опыт анализа высказываний двух коллег, двух адвокатов; посмотрим, что даст исходящий из категории «содержательной» формы анализ выступлений г-д «прелюбодеев мысли», попробуем уяснить, как содержательные особенности выразятся в особенностях формы, какое содержание прячется за бьющим на глаза формальным приёмом (кое-что, подступом, было уже в предыдущих главках, а там развернётся, наверняка развернётся). Напоследок же, чтоб «место заполнить», потешу тебя ликушинским визионерством – странным, фантастическим...

Настала будто бы такая минутка, что город оказался вдруг и сразу пустым – все обитатели его вышли за городскую черту, увлекаемые неким бродягою, чужеземцем. И только в одной зале – лучшей в городе, обширной, высокой, звучной – всё сидела горстка каких-то живых мертвецов, точно в молитвенном порыве монотонно начитывающих нечто по своим древним каким-то, полуистлевшим и истлевающим на глазах книжкам. Некому было их воскресить, некому было поднять их изъеденные червём, давно истлевшие души. Мерный гул множества голосов подымался под своды залы и там затихал, осыпаясь на головы начётчиков серыми струйками тонко истолчённой пыли, праха. От этой пыли серели лица чтецов, руки и самые белки глаз; и книги их серели, и скоро нельзя было разобрать, что же в этих книгах было когда-то писано – чорным по белому: чорное выбелело, белое исчернелось, одна ровная и угрюмо безмысленная даль разворачивалась, выходя их истлевающих страниц; и, выходя, она, эта даль, обволакивала начётчиков серою же пеленою, точно в коконы оборачивая, а там и поглощала, одну за другою, их фигуры – окоченевающие, обращающиеся в равное серости ничто. «Тени, это только тени прошлого!» - воскликнула случайно заглянувшая в залу девочка, лет четырнадцати. Девочка отстала от покидающих сей град, потому – о детская непосредственность! – увлеклась доеданием ананасного компота, облизыванием липких пальчиков, и теперь (теперь уже можно) звонко рассмеялась и побежала вперёд – догонять людей, удаляющихся всё дальше и ближе к чему-то для них пока невидимому. Внезапный порыв ветра двинул с места оставленную приоткрытой дверь, дверь пронзительно проскрипела и ухнула ударом о массивный, дубового дерева косяк. В ту же минуту стены залы осыпались, кровля рухнула, на воздух поднялось густое облако серой пыли... Всё кончилось. Прежнее прешло. Теперь время и место новому. Прими его, Читатель, слышишь, - дудочка бродяги-чужеземца всё ещё подзывает тебя – издали, тонко и с залихватским каким-то коленцем, врезающимся в самую средину выводимой мелодии, внуздывающим её, торопящим, ищущим, радостным, новым...

 

След на песке: Rolling Stone Ликушин.

 

* Prôton pseudos – основная, первичная ошибка (греч., у Платона).

** А.Г. Достоевская. Воспоминания. М., 1971. С. 270-271.

*** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

**** Г.Успенский. Изъ чиновничьяго быта // Г.Успенский. ПСС. СПб., 1908. Т.3. С. 340.

***** А.Г. Достоевская. Воспоминания. М., 1971. С. 370.

****** Прим. комм. // А.Г. Достоевская. Воспоминания. М., 1971. С. 472.

 

 


(34 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:gaanaa
Date:January 9th, 2010 10:56 am (UTC)
(Link)
Мне интересно Вас читать.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 11:22 am (UTC)
(Link)
Не поверите - и меня иной раз любопытство разбирает: чего-то, там, в этот раз дурак понаврал. )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 9th, 2010 11:44 am (UTC)
(Link)
Ах, "майский день именины сердца" в середине января!)))
Наконец-то прояснилось)
А про дудочку - давным-давно у Ланцберга была песенка такая "Старая-старая сказка". Привязчивая, вспомнилась...
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 11:56 am (UTC)
(Link)
А я, дурак, не знаю такой песёнки. Просветите заплутавшего в "12 месяцах" недоросля.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 9th, 2010 12:00 pm (UTC)
(Link)
простенькая совсем, бардовская... картавенькая)))

http://www.liveinternet.ru/users/znichka/post116350415/
удали, пожалуйста, потом камент этот
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 12:06 pm (UTC)
(Link)
А можно не удалять? Прелесть какая, этот "капкан". )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 9th, 2010 12:15 pm (UTC)
(Link)
Ладно, пускай...
извиняюсь, пиар получается %), но нигде больше не нашла... очень старая сказка...
[User Picture]
From:pollydelly
Date:January 9th, 2010 12:02 pm (UTC)
(Link)
Как же я люблю Вас читать...
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 12:13 pm (UTC)
(Link)
"За город", "за чужеземцем"! Дудю, дудю!!! :)
[User Picture]
From:orbis_pictus
Date:January 9th, 2010 03:15 pm (UTC)
(Link)
Да, хорошо Вас читать... А вот ответить что-то внятное, беседу, так сказать, поддержать - не могу. Лень ума-с.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 03:21 pm (UTC)
(Link)
Эмпирика: лень - движитель прогрессу. )
[User Picture]
From:u_chitelka
Date:January 9th, 2010 05:21 pm (UTC)
(Link)
Хорошо, что адвокат... а то мне уже начинало казаться по Вашим намёкам в прошлых постах, что - чёрт окажется повествователем-рассказчиком.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 05:31 pm (UTC)
(Link)
Элемент игры в игре лишним не бывает.
[User Picture]
From:t_k_larina
Date:January 9th, 2010 05:51 pm (UTC)
(Link)
Почитала комментарии. Действительно, в очередной раз убеждаешься: интересно Вас читать.
Но ещё раньше в этом убеждаешься без комментариев, после прочтения очередного поста.
В этой записи нашла нечто родное для себя.
"Во всяком, сколько мне дураку известно, роман этот вызывает желание спорить и оспоривать, негодовать и влюбляться, собственно, если уж перейти наконец к разговору прямо и начистоту, - судить (однокоренное русское богатство: прилагая рассудок, рассуждать)".
За что люблю наше, родное: за любовь к суду и, одновременно с этим, приравнивании его, этого суда, к недостойности. Пальчиком погрозим, косточки перемоем, а потом вздохнём и устало скажем: "Не судите да не судимы будете". Но:
"Он именно о суде, этот роман, в иносказании «идейной доминанты» – о Страшном суде".
И никто, окромя Господа, судить не может.
"<...> Помню, как смеялась я при чтении разговоров г-жи Хохлаковой или генерала в “Идиоте” и как подтрунивала над мужем по поводу речи прокурора в “Братьях Карамазовых”".
Я тоже почему-то смеялась в некоторых местах, читая роман "Идиот". Не над Мышкиным, конечно. В основном, над Ганечкой. Хотя, по-хорошему говоря, над ним не смеяться впору, а жалеть.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 07:32 pm (UTC)
(Link)
Во взятой Вами фразке - хвостик одной из главных тем в "Убийце", именно: почему и для чего был написан самый великий и самый непрочтённый из романов в мировой литературе; литература - игра, "фикция", но в высших своих проявлениях она, случается, взламывает "реальность", превращая людей - живых людей - в действующие лица мировой драмы; и всё это с одной "лишь" целью - предупредить трагедию.
Впрочем, об этом ещё будет кое-что сказано - в своём месте и в своё время. :)
[User Picture]
From:hoddion
Date:January 9th, 2010 07:45 pm (UTC)
(Link)
Хорошо! Очень хорошо! "Предупредить трагедию..." Я просто плакаю.
Хоть раз в истории трагедия была ли ПРЕДУПРЕЖДЕНА?
Ее предупреждали: НЕ ПРИХОДИ! Но она всегда приходит САМА.
У нее своя игра.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 08:06 pm (UTC)

Не плачь, Поэт

(Link)
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:January 9th, 2010 08:10 pm (UTC)
(Link)
Красота! Перепостила.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 08:15 pm (UTC)
(Link)
:)
[User Picture]
From:di_versija
Date:January 9th, 2010 08:12 pm (UTC)
(Link)
*всехний наш суд – неправ
вслед за писателем продираешься через лабиринты, пытаешься судить себя, кожу обдираешь...
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 08:16 pm (UTC)
(Link)
На то она и кожа, чтоб её обдирать самому, пока другие за дело не взялись. )
[User Picture]
From:di_versija
Date:January 9th, 2010 08:23 pm (UTC)
(Link)
а Фёдор Михайлович нашел, что искал?
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 08:27 pm (UTC)
(Link)
А как мне знать: а) что Вы имеете в виду; б) что он нашёл ТАМ. :)
[User Picture]
From:di_versija
Date:January 9th, 2010 08:39 pm (UTC)
(Link)
ах, не могу я эти беседы вести)
чувствую себя дурой и стесняюсь))
да четких вопросов и то нет
одни только смутные образы))
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 08:45 pm (UTC)
(Link)
"чувствую себя дурой".
Непрепинательно: более подходящей компании чем дурак Ликушин для нечотких вопросов и смутных образов трудно подыскать :)
[User Picture]
From:di_versija
Date:January 10th, 2010 07:13 am (UTC)
(Link)
:)
[User Picture]
From:izergillia
Date:January 10th, 2010 09:16 pm (UTC)
(Link)
Один мой педагог советовал,прежде чем прочесть что-то новое читайте первое и последнее предложение и на основе этого делайте вывод хотите ли вы читать дальше.Прошу прощения за самовольные купюры,но здесь вот что получилось:

"В главе «Наши диктовки» книги воспоминаний Анна Григорьевна замечательно точно выпишет один прелюбопытнейший момент из их с мужем совместной работы..

..Прими его, Читатель, слышишь, - дудочка бродяги-чужеземца всё ещё подзывает тебя – издали, тонко и с залихватским каким-то коленцем, врезающимся в самую средину выводимой мелодии, внуздывающим её, торопящим, ищущим, радостным, новым..."

мне понравилось.))

P.S.а если попробовать представить видеоряд последнего абзаца у меня получается почти картинка из мультфильмов Миядзаки.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 10th, 2010 09:33 pm (UTC)
(Link)
Любопытный рецепт. Подумал: хороший повод дать при случае подборку таких уроборосов. На мысль навели! В ножки Вам, поклон и педагогу Вашему.
:)
[User Picture]
From:izergillia
Date:January 10th, 2010 09:40 pm (UTC)
(Link)
ой-ой,не надо в ножки.. ни мне,ни педагогу))( у него и так мания величия разыгралась в последнее время).
[User Picture]
From:likushin
Date:January 10th, 2010 09:48 pm (UTC)
(Link)
Ну, ладно: педагога оставляю на Вас. )
[User Picture]
From:izergillia
Date:January 10th, 2010 09:53 pm (UTC)
(Link)
ой,грехи мои тяжкие..кто ж меня за язык-то тянул?))так мне и надо!
[User Picture]
From:likushin
Date:January 10th, 2010 10:07 pm (UTC)
(Link)
Так. Хорошо: педагога беру на себя, пойду спесь сбивать. С Вас явки, пароли, адреса и проч., по программе защиты свидетелей. )
[User Picture]
From:izergillia
Date:January 11th, 2010 09:21 am (UTC)
(Link)
Оно,конечно,может и неплохо бы,да не стоит,я думаю:пусть сам справляется,не маленький уже..
А Вам за предложение - respect и уважуха))
[User Picture]
From:likushin
Date:January 11th, 2010 09:51 am (UTC)
(Link)
Рад стараться, вашство! :)

> Go to Top
LiveJournal.com