?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

January 6th, 2010


Previous Entry Share Next Entry
12:44 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

1. Званцы и блудодеи. Spark In The Dark.

 

У нежити своего облика нет, она ходит в личинах.

Русская пословица

 

Таящийся убийца монах Медард выскажет, с подсказки Эрнста Теодора Амадея Гофмана, всю механику, которая, желает того или нет её властелин рассудок, и направит его, и выдаст – с головой и на казнь: «Кто мог бы узнать во мне теперь монаха?.. Единственным опасным для меня местом была, пожалуй, только церковь, где мне трудно было не выдать себя на молитве, ибо я привык к движениям и жестам, требующим особого ритма, особого такта...» [Выделение моё. - Л.]*

Алёша бежит из монастыря, именно бежит, и не след верить слепо вертящимся кафедральным шестерёнкам, что заученно колбасят всё одну и ту же елеистую кашицу: де, выпущен в мир человецев спасать. Сцена – Паисий наталкивается на Алёшу, бегущего из монастыря:

«Взоры их встретились. Алеша быстро отвел свои глаза и опустил их в землю, и уже по одному виду юноши отец Паисий догадался, какая в минуту сию происходит в нем сильная перемена.

- Или и ты соблазнился? - воскликнул вдруг отец Паисий, - да неужто же и ты с маловерными! - прибавил он горестно.

Алеша остановился и как-то неопределенно взглянул на отца Паисия, но снова быстро отвел глаза и снова опустил их к земле. Стоял же боком и не повернулся лицом к вопрошавшему. Отец Паисий наблюдал внимательно.

- Куда же поспешаешь? К службе благовестят, - вопросил он вновь, но Алеша опять ответа не дал.

- Али из скита уходишь? Как же не спросясь-то, не благословясь?

Алеша вдруг криво усмехнулся, странно, очень странно вскинул на вопрошавшего отца свои очи, на того, кому вверил его, умирая, возлюбленный старец его, и вдруг, всё по-прежнему без ответа, махнул рукой, как бы не заботясь даже и о почтительности, и быстрыми шагами пошел к выходным вратам вон из скита.

- Возвратишься еще! - прошептал отец Паисий, смотря вослед ему с горестным удивлением» [Выделение моё. - Л.] (305; 14)**.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Двояющуюся в себе проделку с выпуском в мiр – бегством из монастыря Достоевский у Гофмана в «Эликсирах сатаны» и подглядел, да и многое, кажется, другое подглядел, воспринял. Сто раз прав тот из читателей, что написал мне (кстати, из Германии): любопытно после «Братьев» перечитать «Эликсиры». Ещё как любопытно, но ещё любопытнее вернуться из «Эликсиров» к «Братьям»: иные фигуры, одна сквозь другую просвечивая – жестом, движением, синтаксисом, особым ритмом, особым тактом произносимого – выдают себя с головой и на твой суд, Читатель.

На протяжении нескольких глав Ликушин манил тебя неким знанием о самом необычном и самом таинственном, самом бликующем и самом неуловимом из рассказчиков Достоевского – г-не Рассказчике «Братьев Карамазовых»; манил, но и стреноживал: Gedult, Gedult und Gedult...*** Час пробил, эту часть «Убийцы» следовало бы так и назвать – «Час Протея», что вполне, при разворачивании неэвклидова пространства Достоевского в наши обыденности, соответствовало бы исходному: «Такая минутка».

Протей – мифическое существо, пришедшее к нам из древнего мира греков отголоском фетишизированного идолопоклонниками, сознаваемого волшебным, всякую минутку переменчивого и ускользающего из опыта бытия. Протей обладал и мудростью, и даром провидения будущего, предсказывал судьбы, и при этом легко принимал облик любого существа, любой субстанции, мог предстать и зверем, и деревом, и... водой. Ничего постоянного, сплошная переменчивость, чистая формула игры, игры в жизнь – свою и чужую, игры, ценою которой жизнь и выставлена.

Глава «Такая минутка» вершится мыселькой злорадно потирающего лапки Ракитина: «Значит, такая минутка вышла, <...> вот мы, стало быть, и изловим ее за шиворот, минутку-то эту, ибо она нам весьма подобающая» (310; 14). Ракитин уводит Алешу пить водку, жрать кобасу, уводит «на съедение» к инфернальнице Грушеньке. Ракитин – мелкий бес, прижившийся в Церкви, он знает предмет, использует его ко своей корысти, сознавая и корысть, и подлость – в себе сознавая, иначе чего ж суетиться-радоваться приготовляемому падению «ангела»: «Посмотрю-ка я теперь на вашу даровитость и честность» (309; 14), на ретроградную веру вашу; вышли уж в мiр, так извольте и принимать его – таким каков он есть принимать, а не условия Богу строить. Ракитин циничен, он смотрит на вещи прямо и «просто», и той же простоты требует от ближнего друга своего: «Да неужель ты только оттого, что твой старик провонял? Да неужели же ты верил серьезно, что он чудеса отмачивать начнет? <...> Фу черт, да этому тринадцатилетний школьник теперь не верит. А впрочем, черт...» (308; 14). Ракитин по чертенявой своей мерке оценивает «инфантильного» друга, старается не столько, может, столкнуть Алёшу в пропасть падения (разве «заблуждение веры» для Ракитина падение? - взлёт, подъём), сколько по-своему помочь ему принять мiр таким, каким сам его видит, во всём «реализме», принять и насладиться его дарами – «водкой-колбасой-бабой-деньгой». Ракитину в голову не пришло бы выступить в защиту Алёшиного «многоверия», и уж тем более «белиберды» с отделением Бога от мiра Божьего (клептомански стащено Алёшей у брата Ивана). Для Ракитина всё это давно уже «возня и мазня», он ведь «взрослый современный человек»!

Но вот – проходит, брезгливо на ходу оглядев провинциального «реалиста» другой «современный человек», проходит сквозь сосновую рощу меж монастырём и скитом, возвращается в предыдущую главу и, отодвинув помалкивающего Алёшу, вступается за него и, главное – за его веру пред изумлённым отцом Паисием: «признаюсь откровенно, что самому мне очень было бы трудно теперь передать ясно точный смысл этой странной и неопределенной минуты в жизни столь излюбленного мною и столь еще юного героя моего рассказа. На горестный вопрос отца Паисия, устремленный к Алеше: “Или и ты с маловерными?” – я, конечно, мог бы с твердостью ответить за Алешу: “Нет, он не с маловерными”. Мало того, тут было даже совсем противоположное: всё смущение его произошло именно оттого, что он много веровал. Но смущение всё же было, всё же произошло и было столь мучительно, что даже и потом, уже долго спустя, Алеша считал этот горестный день одним из самых тягостных и роковых дней своей жизни» [Выделение моё. - Л.] (305; 14).

Так начинается глава «Такая минутка» – с выхода к читателю г-на Рассказчика. Его словно прорвало с апологетикой «многоверующего» Алёши, и даже так: с «замещением» Алёши своим «твёрдым мнением» о нём. Отчеркну – твёрдым мнением «современного человека», столь же и ещё более «современного», нежели Ракитин: «Функция введенного в роман автора-рассказчика аналогична роли житийного повествователя, общий характер речи которого поучителен и назидателен. Автор-рассказчик также обладает своим взглядом на мир. Однако в отличие от житийных повествователей, нравственные идеалы которых строго регламентированы, рассказчик “Братьев Карамазовых” как “современный человек” понимает, что далеко не все поступки героев могут быть оценены однозначно, в категориях “хорошо” или “плохо”» [Выделение моё. - Л.] (479; 15).

Факт – «житийно-недожитийный» (как это: «слегка беременный») агиограф-рассказчик возник в сознании авторов «академического» по своей двусмысленности комментария только и исключительно в силу признания «святости-христоликости» протагониста этого «жития-нежития», по немудрящей «логике»: коли уж пишет о «святом» Алёше, так уж наверное и по определению агиограф, а что не всегда способен различить «хорошо» от «плохо», так на то он и «современный человек», для которого регламентация нравственных идеалов если не вполне упразднена, то уж размыта-размазана, и к бабушке не ходи! Странно это, но и наглядно-поучительно, по-моему: вконец запутавшиеся в словесном мнимомудрии дамоспода-господамы «заведующие» сознательно и добровольно, шалтай-болтайски записались в персонажи лютейшего какого-то ремикса Кэрроловского «Зазеркалья»! Изумительнейшая по скрытой дидактике ситуация: в одной главке, не без соработничества «русских критиков», собрались-встретились три «агиографа» – автор скоропалительного «Жития» Зосимы Ракитин, автор отложенного на тринадцатилетний (межроманный) срок «Из-Жития» Алексей Карамазов и главный романный автор, также представляемый как «современный» агиограф, - г-н Рассказчик, или, что на мой взгляд, вполне в рамках образа – господин Протей. И здесь – внимание.

Очевидно, что «Житие», вышедшее из-под бойкого пера Ракитина, есть продукт сомнительный и недостоверный, по одному уже факту, что автор писания ренегат и лицемер: букву-то он, вероятно, соблюл (иначе епархиальное начальство не дало бы благословения на публикацию и не субсидировало его), а вот с духом... Дух у Михаила Осиповича Ракитина давненько просмердел, до самых корешков. Недостоверность, и не то что сомнительность, а прямо лживость «Из-Жития» Алексея Карамазова была вскрыта, разобрана и выставлена на обозрение читающей публики здесь, в «Убийце», впервые во всю историю романа и теперь уже, верую, навсегда. В Алёшином труде, равно как и в Ракитинском, с духом та же смердящая история, и хуже, много хуже: «качество» падения агиографа Алёши (именно в писании его) сознаётся на том примере, что для Ракитина падение, условно, - «водка-колбаса-баба-деньги», и на этом решительно всё, никаких выходящих за рамки «разумного»-рассудительного, трезвого действия телодвижений, замахов руки и, Боже упаси, чей-то крови, тут безыдейность вполне буржуазного и мелкого «социалиста»; в случае же Алёши, тут, извините, - бьёт идея, тут так, пожалуй: «Идея охватывает его и владеет им, но имея то свойство, что владычествует в нем не столько в голове, сколько воплощаясь в него, переходя в натуру <...> и уже, раз поселившись в натуре, требуя и немедленного приложения к делу» (130; 11). Эта цитатка схвачена из черновиков к «Бесам», она один из штрихов к портрету «Князя»-Ставрогина, виднешего из ряда антихристов Достоевского. Конечно и разумеется, «Князь» не Алёша, однако любопытно совпадение этих героев, на пункте: «Князь» – деятель, деятель из идеи, деятель неукротимый, вот о нём – в тех же черновиках: «Он стал вдруг ужасным скептиком, недоверчивым и предполагающим всё дурное, - явление понятное в человеке твердом, для которого решиться – значит сжечь корабли и исполнить. Этот человек еще может усумниться перед решением, если не совсем еще убежден; но если он усумнится, то по страстности натуры своей делается скептиком до цинизма» (130; 11).

А вот – Алёша: «сердце Алеши не могло выносить неизвестности, потому что характер любви его был всегда деятельный. Любить пассивно он не мог; возлюбив, он тотчас же принимался и помогать. А для этого надо было поставить цель, надо твердо было знать, что каждому из них хорошо и нужно, а утвердившись в верности цели, естественно, каждому из них и помочь. Но вместо твердой цели во всем была лишь неясность и путаница» [Выделение моё. - Л.] (170; 14).

«Неясность и путаница» пока, в «Такой минутке», имеют место быть, однако немного им сроку осталось: «твёрдость» скоро сойдёт со звёздных небес, и встанет Алёша с клумбы «твердым на всю жизнь бойцом» и сознает и почувствует это «в ту же минуту своего восторга» (328; 14). Это – и идея, и твёрдость, и сожигание кораблей, и скепсис и цинизм (при видимой будто бы розности целеполагания в «Князе» и у Алёши), есть внешние (и верные) признаки глубочайшей трагедии падения героя, вершащейся не разом и одномоментно («пал» и тут же «восстал» и возвратился к Богу и в монастырь, как бабачут и тычут «русские критики»), но растянутой в пространстве всего романа – и в написанной его части, и в неслучившейся. Падение не разом вершится – ступеньками, с минутными оборачиваниями назад, точно по греческому мифу об Орфее с Эвридикой, с попыткой вывести погибшую из царства мрачного Аида. Да, это я о главе «Луковка» с Грушенькою – краешком, мимоходно: не до «луковок» нам теперь. Положим, так: из трёх «современных агиографов» двое – Алёша и Ракитин – уличены во лжи и в недостоверности своих агиографий, как minimum. Как maximum – в лицемерно и обрядово исполняемом Христианстве-Православии (хитроумный практик Ракитин) и в «протестантском» или «Велико-инквизиторском», антихристианском и антихристовом исправлении его (идеолог-деятель Алёша в «Из-Житии»). Но в чём же (помимо и впридачу к ранее объявленному) недостоверность возведённого «русскими критиками» в агиографы г-на Рассказчика? Это первое из насущных вопрошание, и другое: так ли уж хитрогóла «критическая» выдумка, или Достоевский таки дал некоторый повод для построения вокруг образа автора-рассказчика столь странного, столь уродливого, обречённого на падение мифа?

Ну, тут сразу и «просто» – в первом же приближении: коли Алёша, о коем «житийничает» г-н Рассказчик, не свят и не христолик, а прямо противно сему, и писания его о Зосиме ересь, то и вся «агиография» о нём недостоверна и лжива, а г-н агиограф – лжец. Этого, вроде бы, и довольно. Но: Алёша и Ракитин персонажи действующие, автор-рассказчик же, в отличие от них, априори поставлен в исключительное положение – он как бы не действует, действие как таковое для него, самою ролью, им исполняемою, исключено. Как бы. Другое: г-н Рассказчик ведёт читателя через весь роман, объявляет своё знание о событии, о череде событий, повлекших и катастрофу, и исход из неё, об участвующих и вовлечённых в событие персонажах; кроме него читателю, собственно, некому и верить! (Ну, не себе же, в конце-то концов?) Где-то сам же господин этот, правда, сознаётся в неполноте своего знания, где-то оправдывается забывчивостью, темнит, где-то обещает пояснить то и другое «в своём месте», не всегда при этом исполняя обещания свои. Но и то: его роль, его функция, его задача в том и состоит, чтобы увлечь читателя сюжетом, понудить бежать за развитием дела вприпрыжку и безоглядно – всё вперёд и вперёд, лишь изредка, с тем или иным предлогом, останавливая читательское внимание недоговорённостью, обтекаемостью формулировки, неуверенностью в разделении на «хорошо» и «плохо», - дескать, сам, дарагой, думай, сам проникай мыслью и сердцем сквозь перепетии действия в его целое, к зерну, к драгоценности!

Но разве это агиограф? И что это за зверь такой (если хоть на минутку довериться «русским критикам») – «современный агиограф»?

«Рассказчик “Братьев Карамазовых” – исследователь человеческой души – в то же время своеобразный филолог и историк. Ему принадлежит комментарий к пушкинским словам “Отелло не ревнив, он доверчив”, краткая история старчества, комментарий к рукописи Алеши “Из жития в бозе преставившегося иеросхимонаха старца Зосимы”, к судебным речам прокурора и защитника, предисловие к изложению событий на суде и т.д. Будучи исследователем человеческой личности, историком, филологом, т.е. образованным человеком, рассказчик в то же время не раз представляет себя как литератора, писателя» [Выделение моё. - Л.] (479; 15).

Экая широта человеческая, сколько в ней протейности! Да и как этой широте и не быть, когда г-н Рассказчик, по мнению иного читателя, и есть сам Достоевский – не целиком, но частью: ведь бытует же мнение, а на мнении и вяло текущая долголетняя дискуссия о том, «Иван» ли Достоевский, или же всё-таки, хоть в чём-то – «Алёша»? Меня всегда так и подмывает обратить к дискутирующим преехидно наивненькое вопрошание: отчего бы, в таком разе, не ввести в число «кандидатов в Достоевские» Михаила Ракитина, - он ведь и журналист, и житиеписатель, и пиита, и, по устремлению своему в столичные «русские критики», сугубый литератор! Ну, конечно, подлец ведь Мишка-то, но кто у нас без греха?

Ну, это так – будем считать, что съедено скобкой. Факт – дамосподам «академикам» никак на ум нейдёт: кто же он, этот многообразный и всё время меняющийся персонаж – меняющийся в жесте интонации, в движении мысли, в синтаксисе, в особом ритме, в особом такте им произносимого...

И вдруг – вот, вышел, «сам»! Вышел с апологетикой терпящего духовную катастрофу Алёши, оправдывая его смущение не малой верой в Бога, но, напротив, верою сильнейшей; вышел, настаивая пред слушателем на своём несомненном и твёрдом знании: «потом, уже долго спустя, Алеша считал этот горестный день одним из самых тягостных и роковых дней своей жизни» (305; 14). На этом выходе г-на Рассказчика – внезапном и яростном – в сознании начинает свербить мысль: das Geheimnis drückt ihnтайна тяготит его (нем.), его, господина высказывающегося, принявшегося, ровно на средине романа, высказывать вдруг себя, и чрез себя, своего «будущего» и «излюбленного героя». Вот: «Если же спросят прямо: “Неужели же вся тоска и такая тревога могли в нем произойти лишь потому, что тело его старца, вместо того чтобы немедленно начать производить исцеления, подверглось, напротив того, раннему тлению”, то отвечу на это не обинуясь: “Да, действительно было так”» [Выделение моё. - Л.] (305; 14).

Сказано – г-ном Рассказчиком об Алёше: «он много веровал», сказано как всему опровержение и всему же триумф; но ведь: разве Мартин Лютер не «много веровал»? А и разве католики, хоть бы и миссионер Франциск Ксаверий или сам Игнатий Лойола не «много веровали»? (Язвою: а сеньор кардинал Великий инквизитор? а бесы, которые «веруют и трепещут»?)

Со всею необходимостью и «не отходя от кассы» следует признать, что для «современного человека» г-на Рассказчика «Братьев Карамазовых» мнящаяся «заведующим» «житийность» писания-говорения есть всего лишь (но это и не мало) одна из масок, одна из множества надеваемых им в его писании-говорении личин; подсказываю: следствие это исходит из одного уже факта, именно – г-н Рассказчик, в своём «комментарий к рукописи Алеши “Из жития в бозе преставившегося иеросхимонаха старца Зосимы”» не смог, по воле Автора своего, понять и увидеть совершившегося искажения веры, Православия и Христианства, не смог увидеть в авторе рукописи ересиарха. Для г-на Рассказчика его «твёрдое знание» о «многоверующем» Алёше, со словом в защиту коего он вышел из-за романной кулисы, равно распространимо и на хлыста, и на любого сектанта – это в маргиналиях, а что до католика и протестанта, так это и «естественно». «Алёша много веровал, - убеждает г-н Рассказчик своего невидимого для нас, для читателей, и, надо полагать, верущего русской верою, православного слушателя, - много, может быть, даже и в сравнении с монастырской братией, не исключая самых верующих, самых учёных и самых разумных в ней; оттого-то так страшен был случившийся в нём перелом, страшен не сам по себе, но в своих последствиях, и вплоть до того, что и много времени спустя он, Алеша, считал этот горестный день одним из самых тягостных и роковых дней своей жизни».

Для, - как понимаю и как зову понять и принять тебя, Читатель, - православно верующего Достоевского такой г-н Рассказчик, в его религиозной «всеядности», в духовной слепоте «современного человека», непременно и безо всякого сомнения «недостоверен». Но именно этот-то, «недостоверный» повествователь, живой и непосредственный участник действа, персонаж из главных, двуроманному целому и надобен...

Ба! А вот и он сам, лично, ведя и придерживая под локоть новознакомца ему, именем Ликушина, по виду птицу залётную, приговоривает с ухмылочкой:

- А знаете, милейший, я ведь давненько вас в этих, так сказать, эмпиреях пребываючи, поджидаю. И с немалым, заметьте, нетерпением. А всё отчего? А хочется мне поглядеть и насладиться – не скрываю, отнюдь, - как вас из града сего прогонять станут... Что, удивлены? Этакий поворот событий вас, хотите возразить, не вполне устраивает? Однако же, тут ни вы, ни даже я не вольны вполне, тут, прошу извинить, куда как высочайшие нас инстанции заинтересованы, тут даже не побоюсь громкого словечка, про-ро-чество исполнения себе поджидает, а не то что какой-то там я! Да и что такое я? Сами ж изволите наблюдать – ничто, без имени и, в общем, без судьбы, как это у вас, в недавнем времени напевалось: «Я шут, я арлекин, я просто смех...» Да-с, и не стыжусь, нисколечки не стыжусь... А вот вам, милстидарь, придётся потерпеть, соответствуя, так-зать, архетипически соответствуя. Хе-хе-хе-с! О чём это я, недоумеваете? Вижу, вижу немалый интерес в ваших глазах, вижу и прочитываю. А вот вы полюбопытствуйте прочесть – судьбу некоего персонажа, дерзнувшего на неслыханное, подбившего одного убийцу, много-много лет (не четырнадцать ли?) таившегося от людей и от мiра, на себя же в конце концов и показать и донести! Что с убийцею? Да он ничего, помре, и с немалым, надо признать, облегчением помре, а вот выказавшему-то его вину и грех, подстрекателю-с...

Не изволите ли ознакомиться – коротенько, на бегу-с: «Но весь город восстал на меня, когда похоронили его, и даже принимать меня перестали. Правда, некоторые, вначале немногие, а потом всё больше и больше, стали веровать в истину его показаний и очень начали посещать меня и расспрашивать с большим любопытством и радостью: ибо любит человек падение праведного и позор его. Но я замолчал и вскорости из города совсем выбыл...».

Вот – слово в слово – со страницы нумер двести восемьдесят третий из четырнадцатого, кстати говоря, тома. Заметьте, - четырнадцатого, всё нынче «четырнадцатого», а и плевать, вы же, смею надеяться, не суеверны?.. Ну да это одна сторона нашего с вами дельца, а вот и другая: себя-то, своего «убийственного» писания, да и своих «почитателей» не узнаётся ли вам, а?.. Не иначе – Провидение, да-с... Ну, до монастыря у вас дело, надеюсь, не дойдёт – что: литература таки, всего-то литература, литературка даже! А и не по чину вам – в монастырь-то, пожалейте, голубчик, не смешите! Ей-Богу, засмеют ведь, хе-хе...

На сем месте г-н Рассказчик переменился наружно до неузнаваемости, увидавши проходящую аллейкой меж могильными камнями барыню, из здешних, покинул растерянно глядящего Ликушина, с ловкостью совершенно современного человека, поднаторевшего в столичных манерах, подбежал к ней, снял шляпу, весьма почтительно поцеловал у неё руку, а та коснулась губами его пухлой румяной щеки.

Откуда-то из глубины скитского двора донеслось приглушонное кривящимися временем и расстоянием: «Не станет этот ихним дурачествам подражать...».

O, yok! Bu pahalĭdĭr!**** - вопит придуряшный турка Ликушин, наплямкивая в клаву бусурманскую свою подписулю.

 

* Э.Т.А. Гофман. Эликсиры сатаны. Л., 1984. С. 112.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Gedult, Gedult und Gedult – терпение, терпение и терпение (нем.).

**** O, yok! Bu pahalĭdĭr! - О, нет! Это дорого! (турецк.).

 

 


(31 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:January 6th, 2010 10:07 am (UTC)
(Link)
> У нежити своего облика нет, она ходит в личинах.

маска - от итал. maschera, предположит. из поздн. лат. masca «призрак»; дальнейшая этимология неясна
:)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 6th, 2010 10:31 am (UTC)
(Link)
"Призрак", это здорово, однако прямо перевести "личины" как "маски" или как "призраки", наверное, не точно будет: в "личинах" нечто от "высшей реальности" (ФМД говорил о себе, как о "реалисте в высшем смысле"), зловещее отзвякивает, а в "маске" - рукотворное, прикладное из-куйство, игра на время карнавала.
(Так - дурню на мозг капнуло.)
:)
[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:January 6th, 2010 03:30 pm (UTC)
(Link)
> "личины" как "маски" или как "призраки", наверное, не точно будет

будет точно, подумай, что такое "при-зрак" и манифестацией какой именно "реальности" он можыд являццо? Предки они тожэ были не глупее парторгов
:)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 6th, 2010 03:41 pm (UTC)
(Link)
НасТупившие языческия праздненства обнаступили моск юроду, Ходжа. И верно, при-зрак, это точно.
Признал предков, и самыих парторгов признать готов. :)
[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:January 6th, 2010 03:46 pm (UTC)
(Link)
чмоке :)
[User Picture]
From:nadya_rosenberg
Date:January 6th, 2010 10:23 am (UTC)
(Link)
облик - образ, вид, подобие лица, снимок, либо список с него, поличье, снятая с кого маска, портрет (Даль). может тогда у нежити нет лика (лица), но есть облик или личина (что синонимично, т.к. лична - это, как и облик - искусственно созданная внешность)?
[User Picture]
From:likushin
Date:January 6th, 2010 10:33 am (UTC)
(Link)
Нарочно не смотрел, но по восприятию, личина противопоставляется лику, например, как скоморошьи пляски церковной службе. :)
[User Picture]
From:nadya_rosenberg
Date:January 6th, 2010 10:41 am (UTC)
(Link)
ну в общем сологубовская недотыкомка;-)
Спасибо на самом деле. Перечитать по-настоящему, а не мельком ни "Братьев Карамазовых" ни "Бесов" нет времени пока, так что вот тут у Вас я отрываюсь;-)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 6th, 2010 11:25 am (UTC)
(Link)
Отрывайтесь. Будет время - загляните в "Петербург" Белого: вот уж где "недотыкомок" от Достоевского (но только по прочтении "Бесов" и "Братьев").
[User Picture]
From:nadya_rosenberg
Date:January 6th, 2010 08:53 pm (UTC)
(Link)
Ну "Бесов" и "Братьев" я прочитала еще лет 15 назад, а Белый не дается мне пока никак)))
[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:January 6th, 2010 03:33 pm (UTC)
(Link)
> личина противопоставляется лику

вот колядующие, например, являлись в вывернутых шубах и личинах. Обряд - языческий. А учяснеги "олицэтворяли" духи предков.
Римскей анператор (до возникновения империи) на триумфе являлся в маске, "олицэтворяя" дух Квирина и т.д. и т.п.
:)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 6th, 2010 03:43 pm (UTC)
(Link)
Ну, супротив римскаго анпиратора не попрёшь: закон об оскорблении величия (ства), и - в цирк, на арену, ковровой падалью. :)
[User Picture]
From:hojja_nusreddin
Date:January 6th, 2010 03:46 pm (UTC)
(Link)
вступил в достоефщену - копай нижэ щиколотки!
:)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 6th, 2010 04:05 pm (UTC)
(Link)
... по уши. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 6th, 2010 05:02 pm (UTC)
(Link)
Во всем этом арлекинстве (генетически - шаманстве-жречестве) интересно, мне кажется, что вообще-то жрецам запрещено работать, поэтому шутовской характер, например, Арлекина, и его одежда, всегда говорят о попрошайничестве)))
И еще интересно, если про шутов все время говорится, то есть ли в пару шуту - король?)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 6th, 2010 05:17 pm (UTC)
(Link)
Странствующий. Пилигримствует. Временно. Инкогнито. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 7th, 2010 12:36 pm (UTC)
(Link)
Так понятно... Как-то интуитивно-архетипически, на тупом бабском уровне - не хочется за Алёшей шутовские-арлекинские функции признавать, жреческие ведь всё-таки...
[User Picture]
From:likushin
Date:January 7th, 2010 12:45 pm (UTC)
(Link)
А как же - с темой театра в "Братьях", с нераскрытой темой театра!.. (в ужосе)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 7th, 2010 12:52 pm (UTC)
(Link)
Помнишь про "гибели всерьёз"? Не каждый и всякий актер - шут и Арлекин, ага, без судьбы - как всякий жрец и шаман... Чёт как-то их развести хочется. Мая думай - они отличаются.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 7th, 2010 02:50 pm (UTC)
(Link)
А мая думай: "широк человек". )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 8th, 2010 02:33 pm (UTC)
(Link)
не понимай :(
не целый час просто...
[User Picture]
From:likushin
Date:January 8th, 2010 02:53 pm (UTC)
(Link)
Ну, до завтрего дотерпите, это проще целого часу.
Кстати, открыл тудейщину: для ругаться. Перверт. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 8th, 2010 03:50 pm (UTC)
(Link)
так у мну с терпением bardzo dobrze, я никуда не спешу)))
ругаться - на самом деле?
[User Picture]
From:likushin
Date:January 8th, 2010 03:54 pm (UTC)
(Link)
Из-куйство на самом деле принадлежит народу. Народ - источник власти и всех благ мира сего на 1/6 части с названьем кратким. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 8th, 2010 04:02 pm (UTC)
(Link)
ох... жаль)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 8th, 2010 04:10 pm (UTC)
(Link)
"Жаль" - народа, из-куйства, 1/6, источника, власти, благ, мира, названья, краткости?
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 8th, 2010 05:11 pm (UTC)
(Link)
а всего -
и тебя;
и искусства, которое принадлежит народу;
и народа, которому оно принадлежит и который источник власти;
и всех благ мира сего;
и мира сего, блага которого в народе-источнике;
ну и - одной шестой с кратким названием)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 8th, 2010 05:22 pm (UTC)
(Link)
Вот уж "луковка". Давненько меня никто не жалел. :)
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:January 9th, 2010 09:29 am (UTC)
(Link)
...по-своему помочь ему принять мiр таким, каким сам его видит, во всём «реализме», принять и насладиться его дарами – «водкой-колбасой-бабой-деньгой». Сплошь и рядом. Каждый день совершаются такие повороты-перевороты с людьми. Всякий раз жду субботы с нетерпением - и заглядываю - где же в моей френдленте Ваш вожделенный пост:)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 10:59 am (UTC)
(Link)
Все мы "одним миром мазаны". )
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:January 9th, 2010 05:15 pm (UTC)
(Link)
Эт точно! :)

> Go to Top
LiveJournal.com