?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

January 2nd, 2010


Previous Entry Share Next Entry
12:11 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Осьмая: Хрусталь и Мокрое

1. Званцы и блудодеи. Точка света.

 

Быть историком России может только человек

с феноменальным чутьем, смотрящий внутрь слов.

В то, не что сказано, а как сказано.

Д.Галковский

«Талифа куми».

Ф.М. Достоевский

 

«“Представьте вы, говоритъ, Максимъ Иванычъ, что гдѣ-нибудь на островѣ необитаемомъ, но принадлежащемъ къ нашему отечеству, или гдѣ-нибудь на Чукотскомъ Носу скрывается какой-нибудь смоленскiй мужикъ, за которымъ числится три рубля серебромъ недоимки и который именно и уплелъ на Чукотскiй Носъ съ тѣмъ единственно намѣренiемъ, чтобы упомянутые выше три рубля скрыть. Какъ вы думаете: поймаютъ ли его и извлекутъ ли изъ его кармана три рубля? Подумайте, говоритъ, хорошенько”. Принимая во вниманiе многiя обстоятельства, всякiй невольно долженъ отвѣтить на этотъ вопросъ утвердительно, т.-е. хотя и не скоро дѣло сдѣлается, хотя на переписку и прочiя проволочки потребуется много времени, но въ концѣ концовъ, ежели упомянутому смоленскому мужику Господь продлитъ вѣку, такъ или иначе, а три рубля изъ него извлечены будутъ»*.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Богатеющий думкой прямой дурачок Ликушин разгребает хаер немытой на вечное счастье пятернёю, чешет нескудеющий затылок: «А и хорошо бы хорошо на том Чукоцком Носе спымать не одного токо смоленского мужика, бо чего ж нам трёхрублёвых оперов задаром на безлюдстве поставлять. Но хорошо бы хорошо на том Чукоцком Носе изловить хучь кого из шибко русских крытиков, за ими тож недоимка числится...» Из стены над головой подпольного мечтателя выклёвывается картонно-чорный раструб столбовой радиоточки: «Передаём синопсис мист-триллера “Братья Карамазовы” в исполнении диктора иконописецких наук Ванны Догматовой... Монастырь пал, толпы светского мiра повалились с ним в дурно пахнущие снопы, идёт-грядёт последняя жатва, и все зёрна должны лечь на клумбы до девяти нуль-ноль по догматическому времени. Но стоят ещё в русском поле тонкие колоски, двенадцать сказочно чистых мальчиков-лебедей, их выходит спасать спущенный с цепей мракобесного монастыря вау-вау супермен-комбайнёр Аль-Оша. “Хурей-акбар Карамазофф-ага!”... Переходим к разминке. Умц-умц-умц, унд Дэцл с нами!..»

«Лишь только начало обнаруживаться тление, то уже по одному виду входивших в келью усопшего иноков можно было заключить, зачем они приходят. Войдет, постоит недолго и выходит подтвердить скорее весть другим, толпою ожидающим извне. Иные <...> скорбно покивали главами, но другие даже и скрывать уже не хотели своей радости, явно сиявшей в озлобленных взорах их. И никто-то их не укорял более, никто-то доброго гласа не подымал, что было даже и чудно, ибо преданных усопшему старцу было в монастыре всё же большинство; но уж, видно сам господь допустил, чтобы на сей раз меньшинство временно одержало верх» [Выделение моё. - Л.] (299; 14)**.

Странно, очень странно. Невыносимо режет это «меньшинство» из-под руки г-на Рассказчика, да ещё приправленное оптимистичным «на сей раз... временно». В молении над гробом Зосимы и подозрительно-злорадного столпотворении при нём в «большинстве» показываются только лишь отец Паисий и отец Иосиф, учёный библиотекарь, из ближнего круга избранных друзей почившего. А и весь кружок этот, сколько известно, состоял из названных двух монахов, да ещё настоятеля скита иеромонаха отца Михаила и простенького монашка брата Анфима. Вот и всё, счётом, потерпевшее поражение «на сей раз» и «временно» «большинство». И ведь разве не весь монастырь поджидал, и с нетерпением, скорой, по успении Зосимы, чудесной манны, разве не весь предался греху соблазна? Разве не тот же г-н Рассказчик поминает о многих врагах и завистниках, явных и тайных, среди братии? Но и: «... известие о сем мигом облетело весь скит и всех богомольцев – посетителей скита, тотчас же проникло и в монастырь и повергло в удивление всех монашествующих, а наконец, чрез самый малый срок, достигло и города и взволновало в нем всех, и верующих и неверующих. Неверующие возрадовались, а что до верующих, то нашлись иные из них возрадовавшиеся даже более самих неверующих» [Выделение моё. - Л.] (298; 14).

Неужто же Достоевский снебрежничал? Но, может, это противоречие в словах г-на Рассказчика следует отнести не на счёт его создателя, а на счёт именно персонажа, к его образу, в его характеристику? Одинокая догадка ничто, слабый, нежизненный росток, имеется ли к ней хоть какая ещё подпорка, чтобы ростку выстоять, войти в полноту цельной мысли? Есть, оказывается, - эти самые «на сей раз» и «временно».

Столь уверенное знание г-на Рассказчика что «сей раз» миновал, «временность» заблуждения преодолена, говорит куда как о многом ищущему. Очевидно, что время, в которое г-н Рассказчик проговаривает тринадцатилетней давности историю, дало шанс другой стороне – тем, что составили когда-то «целый мир» любящих Зосиму, кого он, живым ещё, привлёк к себе, «и не столько чудесами, сколько любовью» (299; 14), дало возможность восстановить не столько, может быть, справедливость, но выше и более – утвердить самоё святость праведного старца. Можно предположить, что и о канонизации стал вопрос, и то: посмертные страсти улеглись, житие Зосимы, пера семинариста Ракитина, невзирая даже и на страсти эти и волнения, в самое скорое время было и одобрено епархиальным начальством, и издано. А тут, тринадцать лет – срок немалый. Так что вполне резонно прочесть в словах г-на Рассказчика полную и окончательную уже победу Зосимы над мiром, по меньшей мере – зримое и скорое достижение её. А коли так, то «Записки» Алексея Карамазова, в той их части, что предъявлена читателю под канонически выверенным заголовком «Из жития в Бозе преставившегося иеросхимонаха старца Зосимы, составлено с собственных слов его...» обретают некоторое, в глазах г-на Рассказчика, значение, и признания их значимости он добивается у своего слушателя. И в этом своём искании г-н Рассказчик желает опереться не только на тех из монастыря, кто тогда остался в меньшинстве, но и на «иных разумных иноков», которые, по прошествии времени опомнились наконец, «удивились и ужаснулись», припомнив «весь этот день в подробности», и пожелали и желают теперь быть причтёнными именно к нынешнему, не к тогдашнему большинству...

Рвущийся вопрос – для чего это нужно г-ну Рассказчику, попрошу пока отставить в сторонку, хотя бы потому, что за этим вопросом неминуемо должен последовать ответ: кто он, этот господин, эта самая таинственная и загадочная фигура из всех рассказчиков и повествователей Достоевского; но с ответом я и не хочу спешить, а желаю, любя тебя, Читатель, ещё и мучить. Как это – по «Из-Житию»: «Люблю вас и, любя, мучаю» (266; 14), мучаю, му-учаю-у! Аха-хаюшки.

Важно уяснить пока другое – ступенькою: для г-на Рассказчика равно как и правдивость «собственных слов» Зосимы в «Из-Житии», так и христианство-православие Алексея Карамазова представляются самыми что ни на есть подлинными, безо всяких, там, искажений-отклонений, переписок и приписок и проч., т.е. истиною. Так оно представлялось и представляется по сей момент и «русскими критиками», даже самыми из них расправославными и воцерковлёнными. Однако же, со всею ясностью и во всей полноте в главках «Убийцы», отданных разбору «Записок», было предъявлено «городу и миру», что Православие и Христианство Алексеем Карамазовым в его «Записках» перелгано, извращено, что на место собственных слов старца Зосимы автор «Из-Жития» поставил свои слова, вложил в них свои смыслы, начинил их ложью и скудоумием, «протестантизмом» и антихристианством, революцьонерством и «деятельной любовью» инквизиторского, сатанинского толка.

Прими, Читатель, это соображение как одну из характернейших черт г-на Рассказчика – вероятно, либерала 1870-х годов, но уж верно – отхристианина, всего лишь играющего на известных чувствах своего слушателя, старающегося выгадать на «стечении обстоятельств», в которых вдруг сошлось: «временное» поражение стоящего за Зосиму «большинства» оборачивается или уже обернулось победой, статус покойного как святого и праведного за истекшие тринадцать лет восстановлен или близок к тому, а тут вдруг ещё и «Записки», а в них «житие», да «с собственных слов», да от ближнего и юного о ту пору «друга» и «милого»! Дорого яичко ко Христову дню.

Г-ну Рассказчику, в его роли, необходимо нужен опомнившийся, признавший ошибку тринадцатилетней давности монастырь, надобно «большинство» любивших и до сей поры сохраняющих в себе любовь к старцу Зосиме – потому уже, что «первый» из них («первый» потому что представляет собою интерес г-на Рассказчика, является объектом его хлопотанья, его трудов) есть его «будущий герой».

Повторю: что это за день такой, откуда такая к нему «дороговизна», по-авторски ли хлопочет о «своём персонаже» г-н Рассказчик – пусть побудет пока загадкой для тебя, Читатель. Теперь же подведу, что на этом примере и в очередной раз вопиющей мерзоглупостью прочитываются утверждения иных «русских критиков» о том, что «Достоевский отказался от первоначального замысла: де, второго романа быть не могло, и нечего о нём сожалеть». Эти дамоспода и одного-то романа за 130 лет не осилили, куда им другой! А ведь вот она – в пальцах посверкивает – одна из великого множества золотейших ниточек (два-то, три словечка всего!), связывающих не только два романа дилогии – написанный и неосуществлённый, но восстанавливающее давно уже потерянное толкователями «существенное единство целого», как принцип, как извержение и опровержение недоумённых конструктов с разделениями на «детективный сюжет» (будто бы весь уже в первом романе выясненный и исчерпавший себя) и продолговатую в дурную бесконечность их писаний «идейную доминанту».

Как это: умц-умц-умц & вау-вау.

Говорил уже, и не раз и не два напоминая, что роман и начался диспутом о «суде праведном», при выборе пути человеческого – к Богу или от Него, и прикончен в первой свой части картинами суда неправедного, осуждающего уголовно невиновного, грешного, но и кающегося во многих грехах своих, и покаянием очищающего душу свою – и пред людьми, и, главное – пред Богом. Однако тема суда из романа вообще не исчезает – на всём протяжении его, собственно, сам роман есть растянувшийся на 130 лет процесс, в котором человечество (читающее, в первую очередь) выступает одновременно в роли обвиняемого, в роли защитника, в роли обвинителя, в роли судьи, в роли присяжных, в роли публики-общества, наконец – в роли истинного и таящегося убийцы... Но главная роль – роль жертвы. Потому, как ни крути, а все – все до единого, скопом и поврозь из замещающих обозначенные роли есть жертвы. От этого никуда не деться человечеству, давно ободнявшему на жертвоприношениях – в слезах, в крови, в жертвоприношениях самому себе, своему очередному «великому» заблуждению, в котором посиживает, ухмыляясь и потирая лапки, дух самоуничтожения и небытия. Да что – человечеству и до последнего дня своего не избавиться от этой роли, не содрать с лица намертво прикипевшую к нему личину.

... Отец Паисий стоит над гробом Зосимы, читает Евангелие, но: «вот до него стали достигать голоса, сперва весьма тихие, но постепенно твердевшие и ободрявшиеся. “Знать, суд-то божий не то, что человеческий!”» (300; 14).

Свершилось – старец Зосима «провонял» и об этом узналось.

«“И почему бы сие могло случиться,- говорили некоторые из иноков, сначала как бы и сожалея, - тело имел невеликое, сухое, к костям приросшее, откуда бы тут духу быть?” – “Значит, нарочно хотел бог указать”, - поспешно прибавляли другие, и мнение их принималось бесспорно и тотчас же, ибо опять-таки указывали, что если б и быть духу естественно, как от всякого усопшего грешного, то всё же изошел бы позднее, не с такою столь явною поспешностью, по крайности чрез сутки бы, а “этот естество предупредил”». «Суждение сие поражало неотразимо» (300; 14).

Вот оно – осуждающее «суждение», вот он, суд человеческий над безответною жертвой. Конечно, отыскивается защитник, за почившего пытается вступиться учёный отец Иосиф, со отсылкой на Святую гору Афон, на тамошний обычай, на традицию, но иноки отмахиваются и от Иосифа, и от Афона: «У нас не менее ихнего святых отцов было. Они там под туркой сидят и всё перезабыли. У них и православие давно замутилось, да и колоколов у них нет» [Выделение моё. - Л.] (300; 14).

А вот и «большинство», вдруг, из тринадцатилетнего отдаления привидившееся воображению г-на Рассказчика: «И как-то так сошлось, что все любившие покойного старца и с умиленным послушанием принимавшие установление старчества страшно чего-то вдруг испугались и, встречаясь друг с другом, робко лишь заглядывали один другому в лицо» [Выделение моё. - Л.] (301; 14).

Вот они – «все», и «один другому в лицо»: много ль их? Не «фигура ль речи» это «большинство»-то? Как же – с этим и, главное – за этим «большинством» бедному мальчику Алёше с сердечком своим, с бурной душою совладать!.. Ой, неспроста эта «фигура», неспроста это выгораживание мальчишки пред строгим слушателем...

И понеслась душа в рай, и понасыпалось угольев! Как это высказал многомудрый человеколюбец прежних времён кардинал Великий инквизитор своему будто бы Пленнику: «ты ли это или только подобие его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли, знаешь ли ты это?» (228; 14). Всё старцу припомнилось от «бестолковых и ещё бестолковее», от завистников: «Несправедливо учил; учил, что жизнь есть великая радость, а не смирение слезное»; «огня материального во аде не признавал»; «К посту не был строг»; «варение вишневое ел с чаем»; «Возгордясь сидел, за святого себя почитал, на коленки пред ним повергались, яко должное ему принимал»; «Таинством исповеди злоупотреблял» (301; 14)...

Нет, надобен герой и вождь – немедля, и он, этот герой и вождь, сей же час и выходит. Он «великий постник и молчальник», он «всех святее», «у него свой устав», отчего он и «в церковь не ходит» (301; 14). Имя ему – Ферапонт. Ферапонт почившего не любил «чрезвычайно». И вот ему-то мельтешащий обдорский монашек и принёс злую весть, что «суд-то божий, значит, не тот, что у человеков, и что естество даже предупредил» (302; 14).

«Дверь отворилась настежь, и на пороге показался отец Ферапонт. За ним, как примечалось, и даже ясно было видно из кельи, столпилось внизу у крылечка много монахов, сопровождавших его» [Выделение моё. - Л.] (302; 14).

Вот и оно – меньшествующее большинство-то!

Вождь и герой отец Ферапонт начинает «изгонять бесов»: «Сатана, изыди, сатана, изыди!» (302; 14). «Покойник, святой-то ваш <...> чертей отвергал. Пурганцу от чертей давал. Вот они и развелись у вас, как пауки по углам. А днесь и сам провонял. В сем указание господне великое видим» (303; 14). Отец Паисий отвечает Ферапонту, весьма и весьма даже мудро, провидчески: «Изыди, отче! <...> не человеки судят, а бог. Может, здесь “указание” видим такое, коего не в силах понять ни ты, ни я и никто» [Выделение моё. - Л.] (303; 14).

Великие ожидания, подобные тем, что вызрели давно, и случились по смерти Зосимы, - великие же искушения, великая и бездна при них разверзается под ногами ожидающих; эта всё та же, из разряда «всё одно и то же», бездна: она и под Великим инквизитором, и под чающим скорого установления «правды на земле», наступления «настоящего царства Христова» Алёшей. Подумать только, ведь он от одного только «своего» старца поджидал эдаких-то чудес! Но и: если для братии монастырской (монахи таки!) великое смятение умов словоизвержением кончилось, то для исступившегося умом приблудного мальчишки потрясение такого масштаба, что – в серую пуховую шляпу ушло, в весёлый вид?! Невероятно. Никакой художественной правды в такого рода измышлении нет, и, по определению, быть не может. Чего ж так, казалось бы, стараться, нападая и обличая монахов, и, в то же время и тем самым выгораживая мальчика Алёшу, его «автору» – г-ну Рассказчику?

Конечно, в монастырях, наверное, такого рода смущения случались – и до Достоевского и, возможно, при его жизни. После – уж точно. Помянутый Афон, где «и колоколов нет», сотрясён будет чуть не до основания бунтом имяславцев – много позже, уже перед Великой войной четырнадцатого года. Тогда не только слова, но и самые кулаки в ход пошли, Синод вынужден был вывезти буйных со Святой Горы.

«Можно разно относиться къ монастырямъ, но нельзя отрицать ихъ “внушительности”. Нравится ли оно вамъ, или нѣтъ, но здѣсь люди дѣлаютъ то, что считаютъ первостепеннымъ. Монахъ какъ бы живетъ въ Богѣ, “ходитъ в немъ”. Естественно его желанiе прiобщить къ Богу каждый шагъ своей жизни, каждое какъ будто будничное ея проявленiе. Понявъ это, ставъ на иную, высшую чѣмъ наша, ступень отношенiя къ мiру, мы не удивимся необычному для свѣтскаго человѣка количеству крестныхъ знаменiй, благословенiй, молитвъ, кажденiй монашескаго обихода»***.

Представь, хотя на минутку представь, Читатель, что из этой-то «внушительности» вдруг выступает отец Ферапонт и восклицает над гробом ещё часом ранее числившегося «святым» старца: «Сатана, изыди, сатана, изыди!»

И вдруг его, Ферапонта, выворачивает наизнанку, всего как он есть: «Над ним заутра “Помощника и покровителя” станут петь – канон преславный, а надо мною, когда подохну, всего-то лишь “Кая житейская сладость” – стихирчик малый <...> Возгордились и вознеслись, пусто место сие! <...> Мой господь победил! Христос победил заходящу солнцу!» [Выделение моё. - Л.](303-304; 14).

Вот и весь «вождь и герой», вот и вся его «великая мысль»: да его ж «чином обошли, к празднику ордена не дали»! И кто дерзнёт объявить о безумном и диком монахе, что он «Бога своего не любил и не веровал в него незыблемо», что он «и рассердился теперь на бога-то своего, взбунтовался»? Вот же: «Мой господь победил! Христос победил заходящу солнцу!»

Но вот что странно, Читатель, - все эти слова – и «чином обошли», и «к празднику ордена не дали», и «Бога своего он любил и веровал в него незыблемо» – сказаны будут вовсе не об отце Ферапонте, безусловно, верующем в некоего «своего бога», безусловно же обиженного и «чином», и «орденом», а сказаны о главном герое, об Алёше. Произнесут эти слова люди «недостоверные» – семинарист-карьерист Ракитин и г-н Рассказчик, однако же имеются все, отчеркну – все основания полагать, что именно в этих словах, через их «недостоверность» как шилом проткнутая, выторчивает художественная правда, золотое слово самого Достоевского. И обращено это слово на Алёшу и... к тебе, Читатель. Это всё тот же приём, всё тот же творческий метод, о котором и ранее говорилось, - на других примерах, но и на материале одной только главы из книги «Алёша». И ещё будет говориться, и далее и больше. Но, ей-Богу, странно, если не сказать дико прочитываются писания «царствующих» догматиков, к Православию прислонившихся, «об Достоевского» штаны-юбки пообтёрших, а так ни черта и не выяснивших – разве самих себя:

«В “Братьях Карамазовых” лучшие герои Достоевского <...> обретают “путь, истину и жизнь” в возрождении исихазма на русской земле: старец Зосима и Алеша Карамазов – проповедники и практики “обожения”, т.е. преображения эмпирической “земли” посредством синергии - благодатного “соработничества” Бога и человека в деле христианского “спасения”. Раскрывая масштаб влияния духовной традиции исихазма на русскую культуру в целом, С.С. Хоружий пишет: “Далее идею развивал Достоевский – в первую очередь в «Братьях Карамазовых». Одною из главных целей этой незавершенной эпопеи было создание образа «русского инока» – такого человеческого типа (не столько уже наличного, сколько желаемого и ожидаемого), что сочетает исихастский строй внутренней жизни, труд стяжания благодати – с жизнью в миру, с живою затронутостью его заботами и скорбями, с богатством межчеловеческих уз. Хотя из-за кончины автора поставленная задача была лишь начата исполнением, однако и это начало, данное в образе Алеши Карамазова, отозвалось глубоко в русской культуре и было воспринято как важный предмет для будущего продумывания”»****.

Подумать только – «про-ду-мы-ва-ни-я»! Это на такой-то «академической» во всех смыслах барабанятине можно чего-то про-ду-мы-вать?! Не верю.

Всегда знал: перемещение андеграунда из подпола на крышу мира чревато «геологическим переворотом», оно, собственно, и есть «геологический переворот». Кажется – куда там: какой-то «подпольщик» Ликушин восстал на... (тьфу) академика Хоружего, на всех скопом великих и невеликих толкователей Достоевского во всю новейшую историю, - смешно. Прибавлю – и горько. Вот, год тому друг прислал мне купленную на парижском развале книжку – брошюрка, с библиотечным штампом-номером, но, по древности, без выходных данных. Называется книжка «О послѣднихъ событiяхъ, имѣющихъ совершиться въ концѣ мiра», читаю:

«Названiе “антихристъ” весьма значительно. Царство его будетъ совершенно земное, плотское, и не переставая быть земнымъ и плотскимъ, старается казаться небеснымъ, духовнымъ. Тѣмъ-то и замышляетъ антихристъ затмить истинное ученiе вѣры христiанской новымъ ученiемъ, новымъ порядкомъ болѣе легкимъ, веселымъ, прiятнымъ и сообразнымъ съ наклонностями плотскаго человѣка, - и будетъ всячески стараться выдавать себя за Христа. Все что Христосъ обѣщаетъ дать въ награду своимъ послѣдователямъ, - обѣщаетъ тоже и антихристъ, отмѣняетъ только крестъ; и въ этомъ вся тайна его коварной силы, - причина, почему всѣ цари и народы послѣдуютъ за нимъ.

Антихристъ обѣщаетъ прославленiе тѣла безъ его умерщвленiя, прославленiе мiра безъ его осужденiя, обѣщаетъ самое царство небесное безъ всякихъ трудовъ и подвиговъ благочестiя. - Антихристъ обѣщаетъ людямъ сувществованiе истинно-человѣческое, богоподобное, обѣщаетъ небо на землѣ, въ которомъ легко совмѣщаются знанiе, удобства и прiятности жизни, искусства, разныя изобрѣтенiя и улучшенiя въ материальной жизни. Это его приманка, его уда, которыми антихристъ привлечетъ весьма многихъ на свою сторону».

Я окурсивил некоторые места в этом тексте – специально для тебя, Читатель, пребывая в уверенности, что ты примешь: если и не эту книжку, то нечто в этом же роде Достоевский читал, создавая в своём воображении и город Скотопригоньевск, и пригородный монастырь, и обывателей, и насельников, и главного своего героя – Алексея Карамазова с нависшим над ним детским восклицанием: «Ура Карамазову!». Ищи, Читатель, всегда сам ищи, везде и всюду, даже и в известном и «освящённом» авторитетами, пытайся искать и думать, думать, поверяя сердцем всякую мысль. И будет тебе и помощь, и удивление ею. Вот тебе – на недельную нашу разлуку:

... А кто искал лишь жемчуг, отстраняя / за раковиной раковину, тот / придет к Творцу, к Хозяину, с пустыми / руками – и окажется в раю / глухонемым...

Набоков. «Трагедия господина Морна». И Ликушин – комично – рядышком: вау-вау! Умц-умц-умц...

 

* Г.Успенский. Умерла за «направленiе» // Г.Успенский. ПСС. СПб., 1908. Т.3. С. 200-201.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Б.Зайцев. Аѳонъ. Paris. 1928. С. 39.

**** О.А. Богданова. Под созвездием Достоевского. М. 2008. С. 86-87.

 

 


(54 comments | Leave a comment)

Comments:


From:ma_tzya
Date:January 2nd, 2010 09:32 am (UTC)
(Link)
ггг - Галковского в эпиграф :))
[User Picture]
From:likushin
Date:January 2nd, 2010 09:35 am (UTC)
(Link)
"Талифа куми". :)
From:ma_tzya
Date:January 2nd, 2010 10:05 am (UTC)
(Link)
ггг - я только сейчас обратил внимание на название(пардон):

УБИЙЦА В РЯСЕ
[User Picture]
From:likushin
Date:January 2nd, 2010 10:13 am (UTC)
(Link)
Это "про слона". )
[User Picture]
From:hoddion
Date:January 2nd, 2010 11:35 am (UTC)
(Link)
Про имяславцев ты напрасно ляпнул. Набросал водевильчик.
А отцы святые на соборах тоже скамейками порой дрались за истину,
и их святобуйство смиряли разные там победоносные императоры
Ираклии и Зеноны со своими Энотиконами: "чтоб всё тихо было,
все мнения в меру истинны, а потому прекратить". Если не
желали "прекращаться" - тогда резали руки-ноги-языки и в Крым
на отдых или в Мингрелию. И приходила уже ересь явная. Императорами
освящаемая. Николай Второй еще добрый был, умница.

Киприану-мозаешнику-имяборцу, если сюда придет - поклон.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 2nd, 2010 11:55 am (UTC)
(Link)
Ну, драк на соборах очию не видел, а драки в жужжалке, то и дело вспыхивающие меж батюшек (иже с ими), это, что называется, на глазах. И ничего-то в этом положительного не вижу. Как война есть продолжение политики (дипломатии), так и драка есть продолжение... неспособности человека к Слову. Ну, разве нет?
Не знаю уж, чего ты взъелся на Киприана - не мне лезть в чужие дела, а и ты не Грушенька, и я не Алёша, чтобы Митеньке заветные словечки с поклонами переносить. Ты не в духе, Поэт, - бывает. :)
А водевильчики устраивать люблю: из иного водевильчика куда больше смысла может выйти, чем из тысячи драк.


Edited at 2010-01-02 12:13 pm (UTC)
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:January 2nd, 2010 06:49 pm (UTC)
(Link)
"Все что Христосъ обѣщаетъ дать въ награду своимъ послѣдователямъ, - обѣщаетъ тоже и антихристъ, отмѣняетъ только крестъ; и въ этомъ вся тайна его коварной силы, - причина, почему всѣ цари и народы послѣдуютъ за нимъ".
Точно, крест - это трудно, крест - это тяжело. Крест - это до конца жизни. Очень хочется не видеть его, не признавать, сбросить. Хочется жить хорошо и счастливо - сейчас, здесь, немедленно. А это широкая дорога антихристу. Бедный Алеша, бедные мы. :(
С наступившим Новым годом Вас, Олег, спасибо Вам, очень я утешаюсь Вашими постами.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 2nd, 2010 08:59 pm (UTC)
(Link)
Д, конечно, и Вас с Новым годом. )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:January 3rd, 2010 06:25 am (UTC)
(Link)
С Рассказчиком, прям "внутри слов" - не понятно...
То
"Алёша, в глазах г-на Рассказчика вовсе не «ангел и херувим», вовсе не «человек Божий», и давненько уже",
то
"для г-на Рассказчика равно как и правдивость «собственных слов» Зосимы в «Из-Житии», так и христианство-православие Алексея Карамазова представляются самыми что ни на есть подлинными, безо всяких, там, искажений-отклонений, переписок и приписок и проч., т.е. истиною"
[User Picture]
From:likushin
Date:January 3rd, 2010 06:56 am (UTC)
(Link)
Непонятно, правда? Интригующе, правда? Букой глядите, ага?
Хор-рошо, что Вы не внутри слов. :)
[User Picture]
From:hoddion
Date:January 3rd, 2010 11:14 am (UTC)

Ферапонтов - на мороз! :)

(Link)
А теперь подумалось снова вот о чём: Алёшу любить легко - он же милый, звёздный,
ко всему приспосабливающийся мигом; Зосиму любить легко - "серафический". Но отец
Ферапонт, который старца Зосиму "не любил чрезвычайно" - как такого любить? В архив
его, в прорубь... отравить ему чашу... пусть издыхает один, в своем одиночестве,
раз "его Господь победил, победил заходящу солнцу". Что и случилось в таком милом
и любвеобильном 20 веке... В лице Ферапонта Достоевский рубанул почти всех русских
юродов (заодно и лже-юродов!) - от Иоанна Большого Колпака до тогда еще не родившегося
Иоанна Шанхайского, коего с Ферапонтом сравнивали, и не на пустом месте, не от "злоумия"
и зависти, как может показаться.

А уж Ликушин, прости Господи, в стане русско-мировых "достоевщиков" и "достоевско-дамочек"
выступает прямым Ферапонтом. И при этом на него же и бочку катит, с пол-оборота кидая
"луч в будущее": были, мол, Ферапонты в 1912 на Афоне, так пришлось буйных на пароходик
и по приказу Синода с Афона вон. А о том, что Синод сей со своими взглядами проафонил
Россию, о том молчок. И не зря, ой не зря премудрый Паисий из "Бр.Карамазовых", приняв
облик таинственной Ксааны, справедливо ему заметил: "Может, здесь "указание" видим такое,
коего не в силах понять ни ты, ни я и никто".

Стремительно подталкивающие мировой Финал - равно как и затмевающий суть этого Финала,
оттягивающие всех назад - да будут изгнаны, Маранафа и т.д. Совет о.Паисия (чуть не
сказал "геронды") вообще очень хорош для всех и вся, ибо, если его исполним, то станут
ненужными персоны Карамазовых, Зосимы, Алёши,и сами "дамоспода" толкователи достоевщины
и арлекин Ликушин упразднятся, да и мы с вами или испаримся как личности, или изменимся.
Откроется, короче говоря, Просвет.

Для меня г-н Рассказчик из "Братьев" разоблачился во всей своей наготе после одного
своего словечка... Угадайте, какого? Когда назвал Ферапонта "изувером". Да, изуверился
Ферапонт. И пошел по прямой: против Зосимы "любвеобильного" и верного его послушника
Алёши, который если и перелгал житие и мысли "своего" Старца, то ведь в его духе
перелгал, только расставил чуток по-другому акценты. Это же и есть "творческое
осмысление". А Витгенштейн проставил правильные ударение во всём тексте "Преступления
и наказания", но в Достоевском так ничего и не понял. И восстал Ферапонт против
осторожных Паисиев, которые, наподобие Витгенштейнова друга Джорджа Эдварда Мура
сами ничего не утверждают, а только всех предостерегают от слишком сильных "да" и "нет":
пусть Бог откроет Сам, что и как захочет и когда захочет. Вот и совершается наша жизнь
по русско-кембриджской поговорке: "Бог правду видит, да не скоро скажет".
[User Picture]
From:likushin
Date:January 3rd, 2010 01:26 pm (UTC)

Re: Ферапонтов - на мороз! :)

(Link)
Приступлю с «простейшего», именно: для чего Ликушину понадобился «Афон».
Дело тут совершенно прямое и простое, без второго дна: посылая очередную главу «Братьев» в редакцию «Русского Вестника» и оправдываясь за «беспорядки» в монастыре, случившиеся над телом «провонявшего» старца, Достоевский отписывал Любимову, что-де «аналогичный случай» имел место на Афоне. «Имяславский бунт» в «Убийце» помянут был анахронистически, но и, в известном смысле, оправданно: тот же Афон, то же место действия. И однако же, отчеркну: этот, да и некоторые другие выходы за рамки романа – только лишь иллюстрация к великому роману Достоевского, можно сказать, что иллюстрация пустенькая, «водевильная», а можно взглянуть иначе – как на хроменький указатель на судьбы Церкви, исторические судьбы, кой в каких деталях нам с тобою известные (тут и иосифлянство у нас, в России, и проч.).
И вот здесь вопрос: «юродов ли рубанул Достоевский», как ты дело поворачиваешь, или дело глубже и шире.
Мой ответ – шире, куда как шире! Шире и глубже.
Но вот с какого угла предлагаю подойти: впрямь ли Зосима, в глазах самого Достоевского, а не тех или иных из его персонажей, есть «серафический» старец, Pater Seraphicus. Впрямь ли сам Достоевский так ставит фигуру последнего старца пригородного монастыря, а, через образ, через обобщение – «последнего» из тех святых, на которых мир держится и которым, по вере их, дано горы с места сдвигать.
Много я тебе здесь не стану говорить – укажу ориентир, этого тебе довольно будет (ты же умница, Поэт).
Посмотри на аллюзивную линию, в которой выстроены фигуры: Рассказчик видит в келье Зосимы статуэтку католической мадонны; Иван называет Зосиму «Pater Seraphicus»; с этим именем Алёша бежит из «Великого инквизитора» (само имя это Алёше незнакомо, оно пустое для него). За этим именем встаёт, конечно, «Фауст» Гёте, поднимается Франциск Ассизский... (В эту зиму покажу иных «православных» певцов Франциска через Достоевского – посмотрим, что тогда-то скажешь.) Но: для чего Достоевскому понадобились эти, внешне различные, две фигуры, для чего он связывает – не Зосиму (важно!), а восприятие Зосимы Иваном, а там и Алёшей – и с персонажем финала «Фауста», и с «вторым Христом» позднего средневековья?
Даже для заскорузлых догматиков достоевистики в последнее время ясно становится, что «вера» их в «христоликого» Алёшу не чиста, равно как и вера сего последнего во Христа, потому: «Христа Алёше заменил Зосима», «второй Христос». Здесь, повторю, важно различить: Зосима в этом качестве не есть идея Достоевского, но идея группы его персонажей, через эту идею их Достоевский персонажей выясняет читателю, а не себя
Знаешь ведь, слыхал, по крайней мере, о «Введении в вечное Евангелие» францисканцев; слыхать должен был, что по сему еретическому труду (и католиками признанному ересью), «Ветхий и Новый Завет прешли», наступает время «Третьего», «вечного завета». Слыхал же, наверно, о спиритуалах, о поросли, взошедшей на проповеди бедности от Франциска из Ассизи... Бедности, Поэт! Росток социального бунта, лезущий из стигматов Франциска-сновидца, визионера, «генерала армии» нищенствующих монахов есть росток, один из первых ростков могучего древа с головами «самых страшных из революционеров – которые и в бога веруют, и социалисты» (это я на память, и памятью возвращаю тебя в роман, в жосткие рамки текста, из которого, хоть я и юрод и арлекин, и шут, а носу я не высовываю).
Вот тебе, Поэт, мои полуответы-полунамёки, и большего я тебе, как персонаж «дедушки Гайдара», не скажу здесь и теперь. Но и с «осторожным» отцом Паисием зря спешишь: откроется эта фигура, постараюсь открыть – неожиданно, по-своему.
Вот: ферапонтоид Ликушин. :)
[User Picture]
From:hoddion
Date:January 4th, 2010 01:03 pm (UTC)
(Link)
Да, и поелику Ликушин - это человек-спектакль, то надо либо зачарованно
и молча внимать его действу, либо уходить по своим делам, а выкрики из
зала типа "неправда!" всурьёз не принимаются. "Тут все тащатся и прутся:
не мешай!" Но я и сам тоже дурак и могу (а иногда и бываю) спектаклем,
так что могу смело Ликушину написать: "А ты и я - одно", как говорил
в свое время Фотий князю Голицыну. Чем это "одно" закончилось, все
прекрасно знают. А в восторженных зрителях и зрительницах (это ж на
самом деле те же "дамоспода", со всеми их комплексами, только посаженные
с другой стороны калейдоскопа) - у нас недостатка не будет.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 4th, 2010 05:11 pm (UTC)
(Link)
Конечно, покричать-то умельцы всегда отыщутся, но перекрикиваться (переругиваться) не считаю продуктивным занятием: в крике всегда раздражение, но редко мысль, крик и есть выражение "комплекса", точно как и обвинение другим в том, что они "не так кричат", "не так стоят", "не так веруют".
Дело ли это? Где и в чём суть того, чем ты "из зала" докричаться не можешь? Перечитал твой первый текст, но ничего кроме того, что я - "Ферапонт" и проч., а Алёша "творчески осмыслил" Зосиму, не отыскал. Но в романе-то что делает "милый и хороший" Ферапонт, к чему приводит "творческое осмысление" "осмыслителя"-то самого, Алёшу?..
Подпись: "Человек-спектакль" Ликушин (понравилось).

[User Picture]
From:t_k_larina
Date:January 4th, 2010 06:48 pm (UTC)
(Link)
Уже один эпиграф заинтриговал, не говоря уже о внутренности.
С Новым годом! Всего-всего самого наилучшего и творческих успехов!
[User Picture]
From:likushin
Date:January 4th, 2010 07:13 pm (UTC)
(Link)
И Вас с Новым, с грядущим Рождеством, и дерзайте! ))
[User Picture]
From:origenic
Date:January 4th, 2010 07:28 pm (UTC)
(Link)
http://origenic.livejournal.com/76306.html
О Третьей эпохе (по Исааку из Стеллы).
Идея "Третьего Завета" есть только у Пьетро Оливи, даже спиритуалы
не все её разделяли. Окончательно она выдвигается теософами только
в 18 в., со ссылками на Данте и Иоахима Флорского (для последнего
три мировые эпохи есть развертывание единого Завета).
[User Picture]
From:likushin
Date:January 4th, 2010 07:39 pm (UTC)
(Link)
Спасибо за справку. Для меня важно, что Достоевский МОГ об этом знать.
(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 6th, 2010 10:41 am (UTC)
(Link)
Буду искать Ваше "не туда".
Что до фотоаппаратов, то скит Зосимы "существует" в 1860-х годах, когда фотоаппарат был развлением для господ, и довольно дорого стоящим. :)
Может, отчёт о путешествии в Ватикан опубликуете? Любопытно. С грядущим Рождеством Вас - Православным. :)
(Deleted comment)
[User Picture]
From:origenic
Date:January 9th, 2010 09:23 am (UTC)
(Link)
"Приняв человеческое естество, наш Господь, сладчайший Иисус, отнял у нас любой предлог для свободного выбора или другого предпочтения, и мы являемся "добычей" Его любви. Мы должны по всему возлюбить Его, потому что Он прежде возлюбил нас (1 Ин. 4, 19). Итак, если мы иного Бога не знаем, разве Господа нашего Иисуса Христа, и Того распятого (ср.: 1 Кор. 2,2), не является ли безусловным долгом для нас терпение в скорбях? Вот почему те, которые Христовы (Гал. 5, 24), всегда распинали себя, чтобы познать Его, сообразуясь смерти Его, чтобы достигнуть воскресения метрвых (Флп. 3, 10-11)".
Такое вот слово афонского старца Иосифа Исихаста.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 9th, 2010 10:58 am (UTC)
(Link)
Решительное слово. Обращено, как понимаю, к христианам, чей выбор уже и столь же решительно и бесповоротно совершон, которые уже "добыча". Однако ситуация свободы выбора из мира не исчезла, и это очевидно, по-моему.

> Go to Top
LiveJournal.com