?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

November 14th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
10:43 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Двенадцатая.

Мы беспощадно одиноки

На дне своей души-тюрьмы.

В.Брюсов

Логику Ликушинского юродства понять просто и легко, принять – даже при известной доле простодушия – куда как, кажется, сложнее. Не много облегчит сей скорбный труд и снисходительный кивок на некоторую литературность как бы явления: ну, дескать, чудит чудак человек, письмоводительствует, а что это объясняет и оправдывает? И ведь, кажется, верно! Сам иной раз развожу руками, вперяясь в свои беспёрые будто бы парадоксы: лететь-то – чем? Нечем лететь-то, судари мои, сударыни чьи-то. Но ведь можно и пешочком, ножками тоись, беленькими, необтоптанными, ась! Ножками-то оно сподножней, рази ж нет?

«Таланту не обучают, он растет сам, и в том направлении, какое ему больше подходит»*. Хорошо сказано, но задумываюсь порой: камо грядеши, Ликушин? Замоскворецкого пожара рюмкой не залить, всех бесов из литературоведческих-массознанческих «икон» не повыбить, так чего ж блажим, - на дурака что ль?

А вот открываю из записной тетради Достоевского за 1875-1876 гг., перечитываю, и на душе легчает: «Отрицание необходимо, иначе человек так бы и заключился на земле, как клоп. Отрицание земли нужно, чтоб быть бесконечным. Христос, величайший положительный идеал человека, нес в себе отрицание земли, ибо повторение его оказалось невозможным. Один Гегель, немецкий клоп, хотел всё примирить на философии» (24;112)**.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Главное тут, кажется, до Константин-Леонтьевского в непримиримом отрицании не доувлечься. (Кстати, об экстрим-философах, опавшим листом: забавно, что в «Бесконечном тупике» у «розановствующего» Дм.Галковского Иван Карамазов заместо Москвы отправлен в Петербург. На полном серьёзе. Такая философическая гримаска Достоевскому. Зато у того же Галковского, в частоговоренье, есть почти замечательнейшее: «Русский писатель часто гений, русский литературовед почти всегда идиот» [Выделение моё. - Л.]***.)

... Две последние главы Книги пятой «Братьев» пестрят жестом, исполнены жеста. Они целиком и полностью точно и есть только и исключительно только жест, вырвавшийся в вещный мiр из «трактирных» главок, с их безмолвно внезапными приходами-уходами, с цалованьями, с символикой перевода Слова на язык действия, делания, инверсийной «деятельной любви». Действия, действия, действия! - зовёт и ищет в себе этот безумно желтеющий, обратно-переворчиваемый мiр, исступлённо взыскует, смертно томясь воплощающимся, дотла сожигающим сердце глаголом.

Всмотрись, Читатель: «Иван идет как-то раскачиваясь», «у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого»; Алёша «тоже повернулся и почти побежал», «ему было почти страшно»; «поднялся... ветер, и вековые сосны мрачно зашумели кругом него, когда он вошел», он «почти бежал»; Иван идёт к дому, и «на него напала вдруг тоска нестерпимая и, главное, с каждым шагом, по мере приближения к дому, всё более и более нараставшая», Иван «готовился вновь повернуть круто в сторону и вступить на новый, совершенно неведомый путь» [Выделение моё. - Л.] (241; 14), но... «стояло или торчало где-то какое-то существо или предмет, вроде как торчит что-нибудь иногда пред глазом, и долго, за делом или в горячем разговоре, не замечаешь его, а между тем видимо раздражаешься, почти мучаешься, и наконец-то догадаешься отстранить негодный предмет, часто очень пустой и смешной, какую-нибудь вещь, забытую не на своем месте, платок, упавший на пол, книгу, не убранную в шкаф» [Выделение моё. - Л.] (242; 14).

Вот – входит Фауст в мрачный кабинет, где стрельчат свод, где в шкапе фолианты. С ним пудель чорный, ищущий таланта, которому до Слова дела нет. Идёт к столу – довольства и смиренья уже не чувствует больная грудь его; заменой счастьюпересотворенье всего что было и что есть – всего!..

Перед Фаустом – забытая не на своём месте, не убранная в шкаф книга – Новый Завет; Фауст оглядывается на пуделя Мефи, «открывает книгу и начинает переводить»:

«Написано: “В начале было Слово” / – И вот уже одно препятствие готово: / Я слово не могу так высоко ценить. / Да, в переводе текст я должен изменить». «Ведь Мысль творить и действовать не может! Не Сила ли – начало всех начал? / Пишу, - и вновь я колебаться стал, / И вновь сомненье душу мне тревожит. / Но свет блеснул – и выход вижу я: / В Деянии начало бытия!» ****.

Как-то уже пришлось высказать недоумение вкоренившимся в научный и общеобразованческий обиход определением Ивана Карамазова как «русского Фауста», недоумение, основанное на явно неполном архетипическом соответствии образа Ивана Гётеву герою, который известен прежде всего своей неутомимой деятельностью, ею же и в конце концов погубляемому и спасаемому: «Дух благородный зла избег, / Сподобился спасенья; / Кто жил, трудясь, стремясь весь век, - / Достоин искупленья». Если уж и сводить эти два высочайших проявления германского и русского духа – «Фауста» и «Братьев Карамазовых», то по важнейшему признаку имени Фауста более Ивана заслуживает Алёша, о котором сказано в Предисловии от Автора, что это «деятель», «что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого» (5; 14), сердцевину эпохи, деятельной во всех смыслах, в том числе и в «пересотворенческом». Однако же и оговаривался Ликушин, оставляя простор дальнейшему и глубочайшему искателю, что, скорее, здесь, у Достоевского, в образах единокровных братьев Ивана и Алёши Карамазовых сведены лицо к лицу «Фауст прежнего времени», «Фауст кладбищенской Европы», «Фауст страны святых чудес», этой лорреновской «Аркадии», «Фауст мертвецов» и Фауст новейший, «Князь»-Фауст из русских новоначальных коренников, преемник и победитель того, прежнего, бесплодно умершего в себе Фауста.

Есть, однако, один момент, весьма и весьма даже прелюбопытный и прежде никого, кажется, не заинтересовавший, на который всё ж таки стоило бы взглянуть попристальней. Во второй части «Фауста» Гёте сочетает своего фантастического героя с не менее фантастическим призраком – Еленой Прекрасной греческого мифа, сочетает, «кажется, на одном из тех островов, которые составляют на нашей земле Греческий архипелаг, или где-нибудь на побережье материка, прилегающего к этому архипелагу» (112; 25), словом, точь-в-точь в том месте, где много позднее очутился в своём странном сне «Смешной человек» Достоевского. У Фауста и Елены родится призрачный отпрыск – Эвфорион. Это юное чудовище ни в чём не желает знать меры: «По желанью своему / Против воли к сердцу жму; / Непокорную целуя, / Волю сильного творю я / ... Лозунг мой в этот миг / – Битва, победный крик! / ... Кто здесь рожден на свет, / Взросшие в бурях бед, / Волю куют в бою, / Кровь не щадя свою. / Их не смирить ничем, / Чистых душой! / Счастье да даст им всем / Ревностный бой! / ... Вперед, вперед! / Нас честь ведет / Туда, где к славе путь прямой!/ ... Смерть для нас / В этот час / – Лозунг первый и святой! / ... Рвусь в боевой пожар, / Рвусь я к борьбе!»*****.

Эта похотливо-революцьонерская трескотня оглушительна для страны неизбывного, непреходящего Золотого Века, страны, куда позднее будет подселена Достоевским ностальгирующая по «умершему» Богу «церковь атеистов». Из Гётева мiра в мiр Достоевского вырвался – порождением совокупившейся содомской красоты и ищущего низведения Небес на землю человечьего духа – безумно хохочущий мальчик-гомункулюс, прыгающий, скочущий с утёса на утёс, с вершины на вершину, обречённый обрушению в бездну и гибели. Он двоится, этот прекрасный уродец – в самом себе и – малосознаваемо, но и всё же – в читательском сознании, и это именно по Достоевскому, именно очень и очень по-Достоевски с его «карнавалом» двойников!

Напомню уже цитировавшееся – из лагеря философствующих догматиков: «Алеша, с одной стороны, и Смердяков – с другой, суть некие твердые ориентиры добра и зла» [Выделение моё. - Л.]******. Ситуативный развод на розные полюсы осознания-восприятия, но и, вместе с тем, возникающее чуть не на уровне подсознания совокупление образов Алексея Карамазова и Павла Смердякова в рамках одной формулы, одной парадигмы – проходное и общепользовательское место «русской критики». Развод привычен, а вот близость всё ещё чудна и дика... И, тем не менее, кое-кто из нынешних достоевистов успел изумиться – вслух, прилюдно – бьющей по глазам зеркальной близости этих внешне непохожих фигур. Однако же одно дело изумиться, другое – осмыслить, ведь концепт выработан-утверждён, и даже самые толковые из нынешних толкователей не решаются выйти со словом о «новом платье короля», при всей очевидной голозадости фасона.

Вот пример.

В черновиках к «Дневнику писателя» 1876 года Достоевский, приготовляясь в очередной раз лупить Тургенева-Кармазинова с его европейско-антирусским шипением в телескопическую трубу, записывает: «И этому ли вместе с Потугиным решать судьбу России под русским деревом в Баден-Бадене? Молчите, вы не компетентны, вы недоросли русской жизни и комические дурачки.

И тогда все будут “des (hommes) heureux, qui n'ont pas l'air content”.

И тогда все обратятся в счастливых, но недовольных, des hommes heureux, qui n'ont pas l'air content.

Il était humble et hautain comme tout les fanatiques. Il avait la religion de ses fonctins et il était espion comme on est prêtre. Это был шпион без всякой злобы.

Ces gens-là, quand ce n'est pas de la boue, c'est de la poussière» (83; 24).

Французские фразы переводятся следующим образом, последовательно: «Люди счастливы, но чем-то недовольны»; «Он был скромен и надменен, как все фанатики. Он свято чтил свои обязанности, и он был шпионом, как бывают священником»; «Если эти люди не грязь, то они пыль».

В примечаниях фраза «Il était humble et hautain <...> comme on est prêtre» сопровождена наводящим комментарием: «Слова из характеристики полицейского Жавера в “Отверженных” (ч. I, кн.V, гл.5). Первое предложение было записано Достоевским в подготовительных материалах к “Братьям Карамазовым”, где оно будет связано с развитием замысла образа Смердякова» [Выделение моё. - Л.] (415; 24).

Слово сказано: в основу образа Смердякова будто бы положен образ сыщика Жавера из «Отверженных» Гюго. Что ж, с известными оговорками академическая версия весьма напоминает правду: Смердяков скромен и надменен, как все фанатики, он свято чтит свои обязанности, и он был шпионом, как бывают священником. Коробит кое-что, но пока – пусть их, «академиков». Открываю черновики к «Братьям Карамазовым», прочитываю (здесь – внимание) набросок сцен в келье и на скитском дворике, с матерью и девочкой Хохлаковыми, но в главной своей части – собрания, где принимают участие старец Зосима, Фёдор Павлович, Миусов, Иван, отец Паисий, почти тенями – Алёша и Ракитин (до появления припоздавшего Мити):

«О родственных обязанностях. Старец говорит, что бог дал родных, чтоб учиться на них любви. Общечеловеки ненавидят лиц в частности.

- Был бы один ум на свете, ничего бы и не было.

Из Исаака Сирина (Семинарист).

- Regierender Graf von Moor. <...>

- Направник.

Кастет. Компрометирующее слово вперед (о убийстве отца).

Ученый о том, что нет причины делать добро.

Ползает по земле: “Не выйду, пока не простят”. – “Не лги”.

- Точность есть добродетель королей.

- А жаль, если ничего на том свете не будет. А может, оно бы и лучше было.

- Вероятно больше, что ничего не будет.

Сигары. “Вот они тут, но не буду курить из уважения”.

О разводе. 4-х жен. Магометане лучше.

Humble et hautain comme tous les fanatiques” (V. Hugo).

L'ame d'un conspirateur l'âme d'un laquais.

- Индеек и кур нельзя на Афоне.

Барышня с матерью и нехороша собой (Идиот влюблен)» [Выделение моё. - Л.] (205;15).

Вот выделенные мною французские фразы: «Cкромен и надменен, как все фанатики»; «Душа заговорщика и душа лакея». Пара вопросов к тебе, Читатель, в их постановке и на выбор: да верно ли это Смердяков, да верно ли это только Смердяков?!

В наброске сцены слышатся голоса старца Зосимы, Фёдора Павловича, даже Ракитина (семинарист), который в дефинитиве молчит; видны – очерком – фигуры Мити, матери и дочери Хохлаковых, Ивана («учёный»), наконец – Алёши, который носит пока «переходящее», «мышкинское» имя Идиот, о нём сказано, что он влюблён. Смердякова, собственно Смердякова в этой сцене (не путать с винящим упоминанием о нём от Мити) – ни в наброске, ни в окончательном тексте – нет и быть не могло, потому уже, что как мог очутиться лакей в обществе господ, собравшихся на семейное разбирательство? Гоня прочь ухмылку и пытаясь хоть как-то оправдать «русско-критическое» научение о том, что образ «скромного и надменного» сыщика Жавера послужил стержнем, на котором Достоевский вылепил Смердякова, останавлюсь на: а) французской прибавке L'ame d'un conspirateur l'âme d'un laquais (Душа заговорщика и душа лакея); б) упоминании о запрете к выведению и ввозу на Афон самок птицы, индеек и кур, в частности, из которых, как известно, лакей и бульонщик Смердяков ловко умел супы варить.

И однако же авторы комментариев и примечаний академического издания ПСС Достоевского для чего-то: а) межстрочно вводят в этот набросок Смердякова; б) истолковывают его образ через Жавера, обогащённый прибавленной Достоевским характеристикой («Душа заговорщика и душа лакея»). Делается это не без известного изящества, но и без сколько-нибудь удовлетворительного решения вопроса о выторчивающих ослиных ушах:

«В 1876 г. Достоевский вспомнил о Жавере в связи с посещением Воспитательного дома для незаконнорожденных детей <...>. Размышляя о том, как воспримут дети внушаемую им мысль, что они “не обыкновенные дети <...> что они хуже всех”, Достоевский сделал заметку: “Почему? Это <...> потому-де, что отец твой и мать бесчестные. Почему бесчестные? Чувства. Средина и бездарность – подла. Верхушка – злодейство или благородство, или и то и другое вместе. Вот где героя романа взять. У Victor'a Hugo – enfant trouvé [подкидыш], сыщик” <...>. Продолжая свои размышления о возможных судьбах “подкидышей”, Достоевский тогда же писал: “Поэзия иногда касается этих типов, но редко. Кстати, мне припомнился сыщик Javert из романа Victor'a Hugo «Les Misérables» – он родился от матери с улицы <...> и всю жизнь ненавидел этих женщин. Он за ними присматривал как полицейский и был их тираном. Он всю жизнь обожал крепкий порядок, данный строй общества, богатство, имущество, родоначальность, собственность, и не как лакей, о, совсем нет”.

Несмотря на то, что психологический рисунок образов Жавера и Смердякова, их нравственная сущность и положение в обществе не имеют, казалось бы, ничего общего <...>, при создании незаконнорожденного, четвертого из братьев Карамазовых, у Достоевского (как об этом свидетельствует комментируемая запись) возникали ассоциации с героем Гюго. Имея в виду достоинства Жавера как совершенного художественного создания, Достоевский писал еще в 1876 г.: “Я ничего не читал глубже в этом «отрицательном» роде. Говорят о реализме в искусстве: Javert не реализм, а идеал, но ничего нет реальнее этого идеала”<...>. Создав образ Смердякова, Достоевский выполнил намерение дать свой, русский вариант “enfant trouvé”, принадлежащего к “средине и бездарности” и потому “подлеца”» [Выделение моё. - Л.] (610; 15).

Читатель, добравшийся до петитно набранных комментариев-примечаний к тексту великого романа, да ещё и читатель из тех, что знают толк в «научной» казуистике, легко обнаруживает в этом «логическом» рассуждении самый что ни на есть пошлейший софизм, самую что ни на есть пренаивно глупенькую и беспомощную подгонку в толковании материала, именно: «Несмотря на то, что психологический рисунок образов Жавера (Жавер не лакей, о, совсем нет) и Смердякова, их нравственная сущность и положение в обществе не имеют, казалось бы, ничего общего, создав образ Смердякова, Достоевский выполнил намерение дать свой, русский вариант “enfant trouvé”, принадлежащего к “средине и бездарности” и потому “подлеца”». Сказано ведь – самим Достоевским:

«Верхушка – злодейство или благородство, или и то и другое вместе. Вот где героя романа взять»!

Да полно, того ли героя-протагониста вы увидели, дамоспода мои нехорошие, о нём ли роман, он ли «верхушка, где злодейство и благородство вместе», о нём ли «свидетельствует комментируемая запись»! Уж если всерьёз и без предвзятостей (т.е. без догматических колодок) подходить к анализу данного здесь чернового наброска к «Братьям», то между явно, кажется, Фёдор-Павловичевыми словами «О разводе. 4-х жен. Магометане лучше» и «Индеек и кур нельзя на Афоне» помещена выводящая к фразе «Барышня с матерью и нехороша собой (Идиот влюблен)» характеристика главного героя «Братьев Карамазовых» – Алёши-«Идиота»:

«“Humble et hautain comme tous les fanatiques” (V. Hugo). L'ame d'un conspirateur l'âme d'un laquais».

Это он, он именно и точно, без «набросочных» оговорок – «скромен и надменен, как все фанатики»; у него «душа заговорщика и душа лакея». В этих, писанных по-французски фразках, содержится именно то, что Достоевский и намеревался выяснить в «этом странном человеке, даже чудаке» (см.: 5; 14). И уж если в Иване Карамазове, авторе «Великого инквизитора», по его ощущению, «сидит лакей», так отчего же этому «лакею» не заскочить в душу единокровного братца, «полицейскому тирану» Инквизитору деятельно наследующему? Вот, для В.И. Даля с фанатизмом в целом и с фанатиком в частности, дело решалось довольно просто: «Фанатизм <...> изуверство; грубое, упорное суеверие, заместо веры; преследование разномыслящих, именем веры. Фанатик, изувер. Фанатическое гоненье».

Где уж тут Смердякову, вовсю пыжащемуся научиться самодеятельно перверсированной, от Ивана философии «вседозволенности», но и оскорбляющемуся тем, что он «бунтовать может», «передовым мясом» не желающего числиться, т.е. в деятелях ходить! Нет, сестробратие, Смердяков куда как умнее, куда как хитрее и изворотливей. И тщедушней, и трусливей. В нём ли, в Смердякове «героя романа взять»? Вот он – признающийся Ивану о своих страхах: «Убьет как муху-с, и прежде всего меня-с. А пуще того я другого боюсь: чтобы меня в их сообществе не сочли, когда что нелепое над родителем своим учинят» [Выделение моё. - Л.] (246; 14). Какое уж тут «вместе» злодейство и благородство! Усмехаясь: можно, конечно, при известной подготовке счесть тот факт, что прямой лакей Смердяков поднял и возвратил отцу-благодетелю Фёдору Павловичу оброненные тем три радужные бумажки (триста рубликов), как это, по всей видимости, склонны делать «русские критики», однако же, смею думать, что столь решительный и, главное, «логически выстроенный» вывод скорее говорит о больших проблемах с этическим у дамоспод «заведующих», а, следовательно, и о невозможности для них понять дворянина Достоевского.

Вот он, Смердяков – весь в жесте, весь – жест, весь точно дьявольская машинка на шарнире, вещь, предмет: «Левый чуть прищуренный глазок его мигал и усмехался, точно выговаривая», это – ещё молча; теперь – речь и жест: «прибавил он, помолчав, как-то жеманно опустив глаза, выставив правую ножку вперед и поигрывая носочком лакированной ботинки»; «вдруг вскинул глазками», «как бы говорил его прищуренный левый глазок»; «приставил правую ножку к левой, вытянулся прямей»; «точно поймал мгновенье»; и вновь, и в другой раз: «Смердяков, смотревший в землю и игравший опять носочком правой ноги, поставил правую ногу на место, вместо нее выставил вперед левую, поднял голову»; Иван делает движение – бить Смердякова, но тот «это заметил в тот же миг, вздрогнул и отдернулся всем телом назад»; Иван подловливает Смердякова на экономной заботе насчёт неоправданно большого прогона, «крюка» («Москва дальше, а Чермашня ближе»), и Смердяков соглашается с этим тщедушным проявлением «любви» к барчонку, «гнусно улыбаясь и опять судорожно приготовившись вовремя отпрыгнуть назад»...

И главка, и «Рабы и Светильники», и «Труды и воздаяния» при конце, а сказать нужно ещё многое – об этой двоящейся на глазах и на глазах же сливающейся в одно и чуть ли неразделимое целое паре персонажей, об Алексее Карамазове и Павле Смердякове. Места нет здесь Ликушину, тесно юроду в прокрустовом ложе недельных мыслеговорений! Вот же – лезет, выпирает, бьётся зачином будущих, набрякших размышлений насмерть вросшее в «смердяковский канон»: «Я с самого начала всё молчал, возражать не смея, а они сами определили мне своим слугой Личардой при них состоять» (245; 14). Это Смердяков Ивану говорит о Мите и о своей роли при нём. С этого места «русские критики» бросаются на «слугу Личáрду», убегают за пределы романного действия и блудят безбожно в лубочных дебрях Смутного времени. Но припомни-ка, Читатель, разве нет в романном мiре пары к этому слуге-порученцу, разве нет иного, который и не только братцу Митеньке рад прислужить, хотя и служит из рук вон плохо, а и прямо всехний Личáрда?

Об этом будет ещё, непременно будет, но – через время. Пока же, под занавес дам салютом три цитатки. Первая – от комментаторов академического ПСС: «... литературный прообраз Смердякова “любезный слуга Личарда” из повести о Бове-Королевиче также одинаково “верно” служил и королю Гвидону, и его злой жене Милитрисе Кирбитовне, когда та задумала своего мужа убить» (590; 15). Другая – от заблудившегося в попытке «реабилитации» Смердякова самодеятельного толкователя: «Образ “слуги Личарды” в сказке – это образ Посланца Добра. Трижды, желая совершить справедливые поступки, слуга Личарда появляется в сюжете сказки, и каждый раз жестокость и мстительность людей обращает его желания во зло другим людям» [Выделение моё. - Л.]*******. Третья – от безмерно прославленного Гёте: «Частица силы я, / Желавшей вечно зла, творившей лишь благое»********.

Летать, гришь, племя летопёрое, тебе нечем? А ты бел-ножками – за Ликушиным: главка за главкой, топ-топ, топ...

* Э.Золя. Собр. соч.: В 26 тт. М., 1966. Т. 24. С. 30.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Д.Галковский. Бесконечный тупик. М., 2008. С. 141.

**** И.-В. Гёте. Фауст. Пер. Н.А. Холодковского. М., 2004. С. 56-57.

***** Там же. С. 426-430.

****** В.Кантор. Русская классика, или бытие России. М., 2005. С. 553.

******* В. Шевченко. Достоевский. Парадоксы творчества. М., 2004. С. 181-182.

******** И.-В. Гёте. Фауст. Пер. Н.А. Холодковского. М., 2004. С. 60.

Всевидящее Око


(46 comments | Leave a comment)

Comments:


(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2009 10:54 am (UTC)
(Link)
Условно-упрощенчески, Леонтьев смотрел на дело так, что, мол, коли уж сей мир обречён, то и нечего по нему слёзками накапывать и щастья в нём искать: чем скорей прикончится, тем скорей всеобщему раю настать - потусветному. Удивительно, но этот "аристократизм духа" был, спустя десятилетия, подхвачен философом-коммунистом Эвальдом Ильенковым: если прогресс тормозит на пути ко всеобщему коммунизму, человек должен овладеть тайнами управления самовозрождающейся циклически вселенной, взорвать её к чертям собачачьим, и ускорить тем самым новый, уже "райский" (материалистически) новый цикл (тоже - упрощая).
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:November 14th, 2009 09:27 am (UTC)
(Link)
"Алеша, с одной стороны, и Смердяков – с другой, суть некие твердые ориентиры добра и зла". Что же они из Ф.М. Достоевского дурака-то делают? Стал бы он роман свой задумывать, чтоб так топорно "ориентиры добра и зла" в нем прописывать. Мне думается, это совсем ему несвойственно. Очень интересно, буду дальше "за Ликушиным: главка за главкой, топ-топ, топ" :)
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2009 11:00 am (UTC)
(Link)
Ну, это-то просто, с "дураком": влезет иной толкователь на плечи гиганта, обползает его всего и как завопит во всю свою блошью паст: "он такой, он совсем такой-растакой... как я". Выстругиванье бурАтин - народная толковательская забава. )
(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2009 11:35 am (UTC)
(Link)
Брендизация мозгов брандспойтами. Особенно "полевой командир" Дон Кихот хорош.
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:November 14th, 2009 12:31 pm (UTC)
(Link)
Прекрасно! Если после этого поста у кого-то относительно Смердякова остались иллюзии, то на них уже можно просто не обращать внимания.
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2009 11:09 am (UTC)
(Link)
И всё же есть одно сомнение, на которое не обращать внимания никак невозможно: почему Смердяков повесился. )
[User Picture]
From:merinainen
Date:November 14th, 2009 06:31 pm (UTC)
(Link)
По скудости ума и недостатку сведений опять почти ничего не поняла, но прочитала с удовольствием:)
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2009 11:09 am (UTC)
(Link)
Что ж, буду как-нибудь адаптировать. )
[User Picture]
From:gaanaa
Date:November 14th, 2009 07:57 pm (UTC)
(Link)
Хорошо
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2009 10:43 am (UTC)
(Link)
Рошохо-шорохо? Ай шайтан-стрельба, ай ав-ав-уа! :)
[User Picture]
From:t_k_larina
Date:November 15th, 2009 03:44 pm (UTC)
(Link)
Отрицание необходимо для того, чтобы постичь жизнь так, как нужно её постичь. Через отрицание можно познать истину - это извечное сравнение желаемого человеком добра и "правильности" (с его точки зрения) с "неправильностью", что рождает сомнение, то есть двигатель и мотив к постижению истины.
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2009 11:12 am (UTC)
(Link)
К постижению истины ведёт, по-моему, не сомнение, а вера; сомнение лишь одно из видимых проявлений пути. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:November 16th, 2009 07:13 am (UTC)
(Link)
ой, на Алана Пиза немного похоже, местами :Х
А так - конечно, никто не отменял: "жест - движение не тела, жест - движение души", даже если "дьявольская машинка" :)
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2009 11:19 am (UTC)
(Link)
"Х"? А что такое йе "Алана Пиза"? Просвещайте, коли козыряете образованностью. :)
From:ksaana
Date:November 16th, 2009 02:41 pm (UTC)

Анонс

(Link)
Всем знатокам и простым любителям ФМД: по "Культуре" с сегодняшнего вечера до четверга "Жизнь и смерть Достоевского".
[User Picture]
From:likushin
Date:November 18th, 2009 11:29 am (UTC)

Re: Анонс

(Link)
Это Волгин продакшн?

> Go to Top
LiveJournal.com