?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

October 31st, 2009


Previous Entry Share Next Entry
01:00 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Десятая.

 

Жил среди них некий муж, умудрённый безмерным познаньем,

Подлинно мыслей высоких владевший сокровищем ценным,

В разных искусствах премудрый свой ум глубоко изощривший.

Ибо как скоро всю силу ума напрягал он к познанью,

То без труда сорзерцал все несчётные мира явленья,

За десять или за двадцать людских поколений провидя.

Эмпедокл. Поэма «Очищения»

 

На предварительной читке последних главок редактор мой, безо всякого, что обидно, пиетета относящийся к «Убийственным» писаниям, нахмурился и решительно потребовал объяснений: «Скорей бы «твой» Иван вышел, наконец, из трактира и уехал хоть куда-нибудь, потому я уже теряюсь, где, чорт возьми, этот вездесущий Чорт сидит в ту или иную минуту, в той или иной точке романного хронотопа – то ли в Алёше, то ли у Ивана на плече, то ли за пазухою у Смердякова, то ли из бедной Лизы жилы вьёт!»

Ликушин усмехнулся «бедной Лизе» и, подняв слетевший из папки листок, прочёл в голос, манерно отставив левую ножку в пыльной итальянской туфле:

- «В каждой культуре прошлого – нераскрытые и неосознанные (ею самой) возможности. Культура, пришедшая ей на смену, способна открыть их. В соприкосновении культур – их обогащение. Обращаясь к прошлому, устремляются в будущее...»**. Красиво ведь?

- И что? Где у тебя чорт-то сидит? - не ослаблял хватки редактор, пообтёршийся и поободнявший на ликушинском будто бы мимоговоренье.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Ликушин подмигнул редактору левым глазком, приставил левую ножку к правой и отвечал – тихим голосом, почти смиренно, чуть, разве, кривясь на своё отражение в старинном зеркале, густо оплетённом резным завитком тяжолой рамы:

- Везде, то есть всюду. Но об этом лучше не говорить прямо – не поймут-с.

Редактор раздавил недокуренную сигарету, восстал из честертоновского рыжекожего кресла и, расхаживая из угла в угол (это долго – полторы дюжины шагов в одну сторону и столько же обратно), принялся втолковывать мне, что именно думают о Ликушине «русские критики» теперь, что они будут думать завтра, через месяц и через год, и чем всё, наконец, кончится. Пророчество это было ужасным, по нему выходило, что через год о «господине Ликушине» только драные кошки по подъездам будут воздыхать, и то – если доживут. Словом, по редактору выходило, что мои писания из «убийственных» сами собою и незаметно грозят превратиться в «самоубийственные».

- А Читатель? Ведь, он, наверное, так не думает! - вставил я, выждав паузу в говорливой редакторской беготне.

... Нет, Читатель, пойми Ликушина верно: я действительно хотел такое спросить и спросил бы, кабы не вспомнил вдруг, что это не очень-то хорошо и благородно – прятаться за чужую спину! А потому я молчал, кривился в зеркальном отражении, переменял ноги, картинно и не по месту всплёскивал руками, а сам думал при этом, что на самом-то деле все ликушинские писания есть всего лишь пролегомены к узнаванию Достоевского, и чего уж им такое значение придавать, не проще ли снарядить читательскую экспедицию на ловлю «карамазовских» чертей, чтобы сбылось, хоть в частном случае, вымышленное одним философом:

«Человек освобождается из ситуации своего подчинения финальности всего, научаясь создавать финальность, организовывать “финализированное” целое, которое он подвергает суждению и оценке. Человек преодолевает порабощение путем сознательной организации финальности»***.

Точь-в-точь по Гёте! Финал «Фауста»: «порабощение преодолено». Надолго ли? Сколько живёт иллюзия миража? Чисто ли горит золото из чортового горшка? Однако же между философом ХХ века и «Фаустом» полторы, если не больше, сотни лет, а ничего в европейской мысли не изменилось, во всяком случае, так кажется глядя на эту мысль со стороны России и пригородного какого-нибудь монастыря: «В соприкосновении культур – их обогащение...» Точно ли так?

Втолкнул ошарашенного редактора в кресло, стал над ним закинув руки за спину, глянул уверенно, почти строго, отчего он испуганно-громко икнул и сник. «Прости и ты, мой спутник странный»****, - начал Ликушин Пушкинской строкой. Вот – кратко-пространное содержание последовавшего импровизацией спича...

... Чорт он и впрямь, кажется, существо вездесущее и, в силу не вполне матерьяльной природы своей, умеющее находиться одномоментно в самых разных точках «хронотопа». При всяком человеке, и пожизненно, пребывают светлый ангел и аггел, приживальщик, и чей верх будет в ту или иную минуту, это от человеческой свободной воли зависит. Но и «верх» этот, победа эта минутная минутную же природу имеет, что не раз и не два уже выражалось здесь нехитрой формулкой человеческой судьбы: от падения к восставанию, от падения – к... Нескончаема борьба диавола с Богом в сердцах человеческих, сочетающих в себе и «идеал Мадонны», и «идеал содомский». Как Мите поручено было Автором изречь: «широк человек, слишком даже широк <...> Черт знает что такое даже, вот что! Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой» [Выделение моё. - Л.] (100; 14)*****. Порой достаточно человеку одно всего словечко хитро дерзая или по недоумению заменить – другим заменить, сходным, мнимо похожим, и исход дела и деланья в эту минутку, в этой точке уже и решон. Всего-то – одно словечко!

Истинный реалист и учоный эмпирик эдакой идеальщине вряд ли и поверит, но ведь на то и литературный опыт есть, и рабочий кабинет Фауста, где такого рода эксперименты как раз и место, и время ставить: «Написано: “В начале было Слово” / – И вот уже одно препятствие готово: / Я слово не могу так высоко ценить. / Да, в переводе текст я должен изменить»******. Таков Фауст, этот новый «Иов», изречённый великим язычником Гёте, таков он при начале неутомимой деятельности по «преодолению порабощения путем сознательной организации финальности». Фауст пока и видимо один, его некому за руку схватить, уличить в «литературном воровстве». Так у Гёте, но совсем иное происходит у Достоевского.

Один из Читателей как-то озадачил Ликушина вопросом: что главное в лексеме «литературное воровство», что довлеет-превалирует – собственно воровство или его литературность, идеальность, так сказать. Напомню, что Алёша Карамазов, этот выясняемый Достоевским деятель, не раз и не два уловлен на «умелом оборачивании словечек», «чтоб легче обольстить», как сказано Шекспиром в «Гамлете» и повторено Иваном – в глаза Алёше. Главнейшим и масштабнейшим Алёшиным воровством стало, конечно, «Из-Житие» старца Зосимы, однако и без шага на «нижнюю ступеньку» на верхней, тринадцатой счётом, не очутишься. Первый шаг, собственно, создает героя, открывает пути деланья его. И, как это ни странно, Читатель, но деланье Алёши Карамазова начато с установки: «Да, в переводе текст я должен изменить». Вчитайся в благословляющие Ивана слова старца Зосимы: «Если не может решиться в положительную, то никогда не решится и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука его. Но благодарите творца, что дал вам сердце высшее, способное такою мукой мучиться» [Выделение моё. - Л.] (65-66; 14).

А теперь – как совершается первая подмена, как «в переводе» Алёши изменяется текст; сценка в роще меж скитом и монастырём, Алёша и Михаил Ракитин обсуждают происшедшее в келье Зосимы, в частности Ивана и его «загадку».

Алёша: «Эх, Миша, душа его бурная. Ум его в плену. В нем мысль великая и неразрешенная. Он из тех, которым не надобно миллионов, а надобно мысль разрешить» [Выделение моё. - Л.] (76; 14).

Ракитин: «Литературное воровство, Алешка. Ты старца своего перефразировал» [Выделение моё. - Л.] (76; 14).

Когда иной заправский из «русских критиков» научоно талдычит, что «герой-идеолог у Достоевского входит в плоть романа полностью готовым и цельным, големно вылепленным», знай Читатель, - чорт потирает лапки, сидя на шее у этакого ис-следователя-инквизитора. «Цельность» героя-идеолога возникает в тщедушных мозгах толкователей из недоумения, из неспособности понять – ни Достоевского, ни его текстов, ни его персонажей. Возникает из отрицания поставленной Достоевским в «Братьях Карамазовых» и ясно выраженной цели: выяснить главного героя романа – деятеля последнего времени, выяснить на его деятельности. Она же, в частности, такова, что сердце, благословлённое Зосимою в Иване, Алёша тут же «переводит» как ум, находящийся в плену у «мысли великой и неразрешонной»; муку, которой это сердце мучается, Алёша переводит как «душу бурную».

Велика ли разница, спросишь. Отвечу в который уж раз: грань обрезывающе тонка: «Я напишу, что Мысль – всему начало. / Стой, не спеши, чтоб первая строка / От истины была недалека! / Ведь Мысль творить и действовать не может! Не Сила ли – начало всех начал? / Пишу, - и вновь я колебаться стал, / И вновь сомненье душу мне тревожит. / Но свет блеснул – и выход вижу я: / В Деянии начало бытия!» [Выделение моё. - Л.]*******.

Вот, повторю: «В каждой культуре прошлого – нераскрытые и неосознанные (ею самой) возможности. Культура, пришедшая ей на смену, способна открыть их. В соприкосновении культур – их обогащение. Обращаясь к прошлому, устремляются в будущее...». Красиво ведь! Красиво и верно.

Грандиозен выстроенный Достоевским (и недостроенный) мир «Братьев Карамазовых», лишь в малой части своей скромно отражаемый в Ликушинском «Убийце»: от невероятных Библейских событий – из райских кущ к Гефсимани, от обращения язычника-«троглодита» до смрадно чадящих костров средневековой инквизиции, от первых дней сотворённого мира до тревожных небес рубежа XVI-XVII веков, с ожиданием конца времён и светопреставленья, от буйносмятения русских смут и утверждения «Третьего, и последнего из возможных, из посюсторонних Римов» до созижденья самого умышленного из городов земных – Санкт-Петербурга-Фаустограда, от призраков «крестьянских революций» и протестно-хилиастических, минутно живущих, но будто бы тысячелетних царств – чрез храмовые врата Собора Парижской Богоматери – к кровавейшим, миллионоголовым революциям нового и «последнего» времени, от «детской революции» Ренановского «Христа» к истязаемым русским деткам чуть не нашего времени, к деткам, которые достойны земного, надкаменного рая, «настоящего царства Христова»...

... Ибо как скоро всю силу ума напрягал он к познанью,

То без труда сорзерцал все несчётные мира явленья,

За десять или за двадцать людских поколений провидя.

Сходятся и сшибаются вдрызг одна культура и другая, и третья, и сотая, одна катастрофа и другая, и третья, и сотая, и всё одно и то же, и всё одна и та же нескончаемая и не прерываемая ни на миг битва: «обращаясь к прошлому, устремляются в будущее...» Быть ли ему – будущему, долго ли – быть?..

В черновых записях смертельно последнего 1881 года, поминая «Бесов», Достоевский оставит: «Все нигилисты. Нигилизм явился у нас потому, что мы все нигилисты. Нас только испугала новая, оригинальная форма его проявления. (Все до единого Федоры Павловичи.)» [Выделение моё. - Л.] (54; 27).

Дом под красной крышкой. «Все – бесы». Все сошедшие с крыльца и вышедшие из ворот. Не «все они», а «мы все, все до единого». Нехитрая в беспощадной простоте своей формулка человеческой судьбы: от падения к восставанию, от падения – к... Чорт, он везде и всюду, в каждом, во всякую минуту жизни, при всяком дыхании, отказывающемся славить Господа. Так, кажется, выходит – «по Достоевскому». А «по-нашему», «по-всехне-нынешнему» – как?

Рефреню: «обращаясь к прошлому, устремляются в будущее...». В «Дневнике писателя» 1873 года, отталкиваясь от реальных событий нечаевской истории и, разумеется, от отразившего эти события романа «Бесы», Достоевский пропишет в главке «Одна из современных фальшей» и своё петрашевское прошлое, и прорвавшийся гнойник «теперешнего времени». Пропишет и о себе: «Нечаевым, вероятно, я бы не мог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может, и мог бы... во дни моей юности» [Выделение моё. - Л.] (129; 21). Достоевский усиленно созерцает прошлое, выстраивая фокус зренья сквозь призму настоящего, но весь, весь обращён в будущее, он точно высматривает себе нового героя, нового деятеля, нового переводчика «божественного глагола» на язык дела:

«Разве может русский юноша остаться индифферентным к влиянию этих предводителей европейской прогрессивной мысли и других им подобных, и особенно к русской стороне их учений? Это смешное слово о “русской стороне их учений” пусть мне простят, единственно потому что эта русская сторона этих учений существует действительно. Состоит она в тех выводах из учений этих в виде несокрушимейших аксиом, которые делаются только в России; в Европе же возможность выводов этих, говорят, даже и не подозреваема. Мне скажут, пожалуй, что эти господа вовсе не учат злодейству; что если, например, хоть бы Штраус и ненавидит Христа и поставил осмеяние и оплевание христианства целью всей своей жизни, то всё-таки он обожает человечество в его целом и учение его возвышенно и благородно как нельзя более. Очень может быть, Очень может быть, <...> что цели всех современных предводителей европейской прогрессивной мысли человеколюбивы и величественны. Но зато мне вот что кажется несомненным: дай всем этим современным высшим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново – то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое и бесчеловечное, что всё здание рухнет, под проклятиями человечества, прежде чем будет завершено. Раз отвергнув Христа, ум человеческий может дойти до удивительных результатов. Это аксиома» [Выделение моё. - Л.] (132-133; 21).

Выписываю эту эктипографию********, Читатель, чтобы ты ещё раз увидел бегущую куда-то в темноту, деревенеющую с каждым новым шагом фигурку в развевающейся по подолу ряске, фигурку бедного, бедного русского юноши, любителя «несокрушимейших аксиом, которые делаются только в России», истового поборника «настоящего царства Христова», тщетного созиждителя вечно недостроенного «вавилонского» здания. Это он, это Алёша, и Чорт сидит на шейке его, лапки свесив, ухмыляясь и подгоняя наступление «удивительных результатов»...

19 декабря 1880 года, на письме к врачу А.Ф. Благонравову Достоевский взовьётся: «меня пробовали уже было обозвать ретроградом и изувером, дописавшимся “до чертиков”. Они наивно воображают, что все так и воскликнут: “Как? Достоевский про черта стал писать? Ах, какой он пошляк, ах, как он неразвит!” Но, кажется, им не удалось!» (236; 30.I). Так ли уж и «не удалось», а, дражайший Вы наш Фёдор Михайлович? - вопрошает Ликушин спустя без малого 130 лет. Вопрошает, подрагивая и подёргиваясь, точно отражение глупенькой би-ба-бо********* в старинном, потускневшем от мельтешения образов и ликов зеркале.

Когда натыкаюсь в прочитанном и перепрочитываемом, многотомном и многотрудном писании достоевистов-догматиков на дрязглую штамповку: «Иван- русский Фауст», не раздумывая отбрасываю с дороги прочь этот негодный хлам, потому вижу как Фауст прежних времён, Фауст «прошлой культуры» – «Народной легенды» ли, Кристофера Марло ли, Гёте ли, Пушкина или Клингера – сходится с Фаустом новой эпохи, сходится, чтобы уступить дорогу, хрустальную дорогу – ему и влипшему в него инфернальному наезднику (до хруста шейных позвонков влипшему!).

Но и: «Фигаро здесь, Фигаро там!» Он вездесущ, этот наездник, этот самоприторочившийся к человеку зверок, этот бес, этот бывший херувим Денница, этот падший ангел. Он всё поджидает узнавания «секрета», а пока «будирует и скрепя сердце исполняет своё назначение»: «губить тысячи, чтобы спасся один» (82; 15).

... Вот на этой, определённо жизнеутверждающе-спасительной нотке и окончил Ликушин импровизированный спич пред задремавшим на третьем уже абзаце бедолагой-редактором. Отговорив, как роща золотая, подтопнул ножками – правой-левой: топ-топ! Редактор и проснулся протёр глазки и снова икнул.

- Ну, что там у нас с этими... как их, а?..

- Есть ещё, вот, к примеру, в черновых записях 1881 года – предсмертное, вдруг: «Черт. <...> Ив<ан> Ф<едорови>ч глубок, это не современные атеисты, доказывающие в своем неверии лишь узость своего мировоззрения и тупость тупеньких своих способностей» [Выделение моё. - Л.] (48; 27).

Редактор со стоном валится в кресельное забытье, а Ликушин – тот всё так же бесшабашно притопывая-ухмыляясь, прошагивает сквозь старое зеркало, кричит «ба!», хлопает Ивана по плечу, берёт Ивана под локоть, ведёт из «неясной» главы прочь, прочь с дороги, прочь из родительского дома, прочь из Скотопригоньевска, прочь, прочь!.. «Русский Фауст» говорите, «новых людей» говорите приехал искать, деятельности, значит, ищет и ждёт? Архетипически-то: «В Деянии начало бытия!»

Вот – сидит смирно на скамейке у ворот, притихший, присмиревший внезапно, точно слуга пред нависшим над и сверху хозяином. А «хозяин»-то – лакей, а «хозяин»-то всего-навсего «передовое мясо», «вещь», «предмет», «пустой и смешной», вроде «книги, не убранной в шкаф». Но сколь же он шикарен – по-своему, по-лакейски, вещно: выряжен, напомажен, «с зачесанными гребешком височками и со взбитым маленьким хохолком» (243; 14), в лаковых туфлях – прямиком со свиданья в саду, в низведённом на землю, приземлённом Эдеме. В этом лукаво-пересмешническом «триптихе» Смердяков-«предмет», бесплодная, по скопчеству своему, «вещь», успевает из левой части в правую: провожает младшего, Алёшу, в пекло трактирного «причащения», встречает старшего, Ивана – на выходе из пекла, у врат другого сада, родительского. Встречает с предложением дела, действия – это важно. Вот он, точно дразнится вдруг увиденному Алёшею в Иване перекосу – с левого плеча на правое: то левым чуть прищуренным глазком замигает-заговорит, то иным «масонским» знаком просигналит: «выставив правую ножку вперед и поигрывая носочком лакированной ботинки» (244; 14), а то и правую ножку к левой приставит. Это «чорт знает что такое даже, вот что», господа.

«Э, черт, говори ясней, чего тебе надобно?» - кричит, «со смирения переходя на грубость» (244; 14) и гневаясь, и прямо обращаясь, Иван.

Напомню, отскочив в сторону и назад, одну весьма ясно и недвусмысленно характеризующую Ивана черту – именно Ивана как «деятеля» и Ивана как обречённого на решение сердечного своего мучения только «в положительную сторону», неспособного на «окончательное решение вопроса» «по уму». Когда подогреваемый коньячком Фёдор Павлович решительно требует «всю эту мистику да разом на русской земле и упразднить, чтоб <...> истина скорей воссияла» (123; 14), имея в виду и пригородный монастырь, и всю Православную Церковь, Иван обрезонивает папашу: «Да ведь коль эта истина воссияет, так вас же первого сначала ограбят, а потом... упразднят» (123; 14). Умно? - внешне – да, но и глупо-бездеятельно для «русского Фауста». И провидчески: «сначала ограбят, а потом... упразднят». Нет – всё как есть, без решения. В этом – Иван, умница и зараза. Сам себе – трихина: «упразднят – убьют».

Под этим знаком – ограбление-убийство – и сходятся наконец два мнимых отцеубийцы – Иван Карамазов и Павел Смердяков. Сходятся двое «умных» чтобы освободить дорогу третьему, страстно желающему смерти отца, кандидату в исполнители, «глупому» Мите. Если насчёт Дмитрия Карамазова подозрение в отцеубийстве сохраняется у незначительной и, прямо скажу – легкомысленной части читательской аудитории (дескать, сам же объявил, что «подлец», и проч.), то с Иваном и Смердяковым дело куда как запущено – не отмоешь.

Однако же провокативно прописанная Достоевским и наивно подхваченная «русскими критиками» версия: «Смердяков убил по наущению Ивана», и в первом приближении не выдерживает критики, стоит вглядеться-вслушаться-вдуматься в происходящее между этими персонажами у ворот родительского дома. Действие, в котором они, по диавольскому наущению, сговариваются, есть, по слову Ивана, «совершенный нуль»: Смердяков намеревается спрятаться «через погреб» в «длинную падучую», Ивана же он уговаривает на «короткий путь» – переменить отъезд в Москву (что далеко и долго, и накладно) на «деловую отлучку» в Чермашню.

Это, бесспорно, хитро и ловко, но это не деятели; это умно и жестоко, но это не убийцы; это два труса и два подлеца – лакей и русский барчонок, но это не архетипические Чорт и Фауст. Это – не охотники, заманивающие в заготовленную ловушку двух «гадин», это – метафоря – пришедшие на гильотинирование Троппмана «Иваны Сергеевичи Тургеневы», стремившиеся на казнь, любопытствующие в ней, соучаствующие в ней и сочувствующие ей, но не до конца: надо быть действительно патрицием (или хотя бы вольноотпущенником) времён упадка Римской империи, чтобы азартно наблюдать из высокой ложи за разворачивающейся внизу смертельной гладиаторской или звериной схваткой. В этих двоих нет и быть не может той самой «русской стороны» воспринятых из Европы сатанинских учений, в которой и Иван, и (это уж и вовсе анекдот) Смердяков сделали бы «выводы» «в виде несокрушимейших аксиом». И Иван, и Смердяков, хотят того «русские критики», или не хотят, вовсе не аксиоматические характеры. Иван, если угодно, это сумеречный итог русского скитальца Алеко, Онегин... да тот же Чацкий наконец, только поставленный над разверстою бездной; Чацкий, которого Достоевский видит «совершенно особым типом нашей русской Европы», «милым, восторженным, страдающим, взывающим и к России, и к почве, а между тем все-таки уехавшим опять в Европу...» (61; 5). Это странно и удивительно, это даже следует расценить как очередное совпадение в череде случайностей, в последнее время жизни Достоевский вдруг обратился к Грибоедову и к его «Горю от ума». Замечу тебе, Читатель, подарочком – коренное, русское: не от «сердца», а от «ума».

Что до Смердякова, то о нём весь разговор ещё впереди, говорено о нём будет обильно и в длительности, так что даже и не знаю, вынесет ли бедный мой редактор Ликушинское мимо- да окологоворенье, али нет; вот, видит Бог – не зна-а-ю!..

Подпись и портрет: Гиппократический гадюко-айболит Ликушин верхом на палочке с панарием********** для редактора: тыгдым-тыгдым-тыгдым...

 

* Л.П. Гроссман. Онегинская строфа // Л.П. Гроссман. Цех пера. М., 2000. С. 268.

** С. Лютова  http://www.mgimo.ru/publish/document14037.phtml

*** Цит по: Г.Маркузе. Одномерный человек. М., 2003. С. 303.

**** Как заметил Л.Гроссман, прости употребляется Пушкиным вместо прощай: «Прости, он рек, тебя я видел», «Прости и ты, мой спутник странный».

***** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

****** И.-В. Гёте. Фауст. Пер. Н.А. Холодковского. М., 2004. С. 56.

******* Там же. С. 56-57.

******** Эктипография (гр. Ektypos – выпуклый, вырезанный) – выпуклая (с помощью комбинаций рельефных точек) печать для слепых.

********* Би-ба-бо – кукла, приводимая в движение пальцами руки.

********** Панарий, с греческого – ящик с лекарствами (и/или название сочинения Св. Епифания Кипрского, содержащего описание и опровержение 80 ересей – IV век).

Всевидящее Око

(18 comments | Leave a comment)

Comments:


From:teleshev08
Date:November 1st, 2009 01:47 pm (UTC)

Сердце и ум.

(Link)
" Алёша тут же «переводит» как ум, находящийся в плену у «мысли великой и неразрешонной" Именно в этой первой подмене и лежит, на мой взгляд, ключ к "Запискам" Алеши. Достоевский четко показал, как юноша "переводил" Зосиму и в дальнейшем. Уже писал, но повторюсь- странно всегда было читать: "Зосима сказал..", "Зосима учил.." и т.д. Отрадно, что Вы это отметили.
"Иное есть чистота ума, а иное – чистота сердца. Ибо ум есть одно из душевных чувств, а сердце обнимает в себе и держит в своей власти внутренние чувства. Оно есть корень." Исаак Сирин
[User Picture]
From:likushin
Date:November 6th, 2009 10:25 am (UTC)

Re: Сердце и ум.

(Link)
От этого и шёл. Сколько знаю, никто почему-то этой оппозиции - "ум - сердце" не прочитывает. Смысловатого формуловерчения с заученной барабанятиной сколько угодно, а суть интенции ни глаз, ни ум, ни, тем более, сердце домосподское не берёт: и впрямь, слеповидящее оно.
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:November 1st, 2009 05:02 pm (UTC)
(Link)
«меня пробовали уже было обозвать ретроградом и изувером, дописавшимся “до чертиков”. Они наивно воображают, что все так и воскликнут: “Как? Достоевский про черта стал писать? Ах, какой он пошляк, ах, как он неразвит!”»... Вот! Даже такого писателя как Ф.М. Достоевский пытались "обзывать". Это говорит только об одном, что чорт "Везде, то есть всюду". И всё делает, чтобы его не приняли всерьез.
Спасибо Вам, опять на размышления навели, прямо мысли разбежались! Буду еще перечитывать.
[User Picture]
From:dubkler
Date:November 2nd, 2009 03:01 pm (UTC)
(Link)
би-ба-бо - это петрушка такая. Только голова и монтюрчик. У Образцова такая была.
[User Picture]
From:likushin
Date:November 6th, 2009 10:29 am (UTC)
(Link)
Да весь, почитай, кукольный театр из би-ба-бо вышёл. )
[User Picture]
From:likushin
Date:November 6th, 2009 10:27 am (UTC)
(Link)
Всюду, всюду. У иных за плечами. А и не всякому в кузнецах Вакулах геройски ходить. )
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:November 6th, 2009 12:03 pm (UTC)
(Link)
Жаль, только люди в это не верят и этого не чувствуют. Наоборот, смеются, - вот ситуация! человек смеется, не верит, что демон им как кукловод управляет, а тот сидит у него на шее и ногами дрыгает от удовольствия :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:November 2nd, 2009 06:28 pm (UTC)
(Link)
Редактору - привет и сочувствие)))
И - "глубокий эконом", видать, и дидакт-методист. Скучно стало, но наверное, понятнее.
И не говори - что мне не угодишь)
[User Picture]
From:likushin
Date:November 6th, 2009 10:33 am (UTC)
(Link)
Я б сказал - методолог. Все редакторы на один фасон и все скучающие в свою меру отличны. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:November 6th, 2009 05:57 pm (UTC)
(Link)
ну да - проверенная методология - в час по чайной ложке)))
[User Picture]
From:likushin
Date:November 9th, 2009 11:05 am (UTC)
(Link)
Хорошо - не по мерной кружке. )
From:ksaana
Date:November 9th, 2009 10:17 am (UTC)
(Link)
Что же, раз до редактора дело дошло, значит, всё же есть надежда в не столь отдалённом будущем пошуршать свежеотпечатанными страницами «Убийцы»?
[User Picture]
From:likushin
Date:November 9th, 2009 11:04 am (UTC)
(Link)
Одно с другим никак не связано. "Редактор", если о нём речь, чуть не с самого начала дал подписку к соучастию - жертва наива!
А к самоВпечатлению на бумаге не стремлюсь: не фетишист. Будет - будет, нет - нет. Разве в этом ДЕЛО! :)
From:ksaana
Date:November 9th, 2009 05:55 pm (UTC)
(Link)
Слона–то я и не заметила!
Совсем Вы об удобстве своих читателей не думаете. Видно, придётся им, то есть нам, ломать не только головы, но и глаза, пытаясь детально разобраться в хитросплетениях повествования.
Будет - не будет, конечно, от человека не зависит. Всё дело в удаче, то есть в судьбе, то есть в воле Божией. :)
[User Picture]
From:likushin
Date:November 10th, 2009 07:58 am (UTC)
(Link)
За всё, говорят, надо платить, даже за бесплатное. В этом случае ничем не могу, так-зать.
А удачу-судьбу Вы ловко по ручкам-ножкам повязали. )
Только и эти материи мне по барабану. Наелся "удачи-судьбы", так что я, Ликушин, с текстом, с живым, вот, отдельно, всё прочее за рамками и далеко за рамками - книжки, "удачи", всякая прочая бла-бла-бладость.
:)
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 16th, 2010 01:10 pm (UTC)
(Link)
/- Везде, то есть всюду. Но об этом лучше не говорить прямо – не поймут-с/

Не поймут только, может быть, неверующие или невоцерковленные.
Об этом святые писали, можно цитат много привести. Ограничусь первой, к-я под рукой оказалась, из свт.Игнатия (Брянчанинова), где он пишет о том, как Св.Антоний(египетский пустынножитель), «по действию Божественного откровения увидел некогда сети диавола, распростертые по всему миру для уловления человеков в погибель. Увидев, что этих сетей бесчисленное множество, с плачем вопросил он Господа: «Господи! Кто же может миновать эти сети и получить спасение?» Погружаюсь задумчиво в рассматривание сетей диавола. Они расставлены вне и внутри человека.
…..На вопрос преподобного пустынножителя последовал от Господа ответ: «Смиренномудрие минует эти сети, и они не могут даже прикоснуться к нему»»(том I,стр.447). Никодим Святогорец в книге «Невидимая брань» так же писал о самых разнообразных действиях бесов и способах духовной брани с ними. Так что, эти твари повсюду, как ни крути :(
[User Picture]
From:likushin
Date:May 26th, 2010 04:04 pm (UTC)
(Link)
Ну, где бродяге Ликушину набраться смиренномудрия? Суета сует... )
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 27th, 2010 09:57 am (UTC)
(Link)
было бы желание(произволение), а невозможное человеку-возможно Богу!:)

> Go to Top
LiveJournal.com