?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

October 24th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
11:17 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Девятая.

 

Зло сначала общается с нами как

с господином, потом как с сотрудником

и наконец само делается господином.

Н.Бердяев

 

«... Иван Федорович с первого взгляда на него понял, что и в душе его сидел лакей Смердяков и что именно этого-то человека и не может вынести его душа. Всё вокруг озарилось и стало ясно. Давеча, еще с рассказа Алеши о его встрече со Смердяковым, что-то мрачное и противное вдруг вонзилось в сердце его и вызвало в нем тотчас же ответную злобу. Потом, за разговором, Смердяков на время позабылся, но, однако же, остался в его душе, и только что Иван Федорович расстался с Алешей и пошел один к дому, как тотчас же забытое ощущение вдруг быстро стало опять выходить наружу. “Да неужели же этот дрянной негодяй до такой степени может меня беспокоить!” - подумалось ему с нестерпимою злобой» [Выделение моё. - Л.] (242; 14)*.

Вот он – источник необъяснимой поначалу тоски, охватившей Ивана Фёдоровича. Имя этому источнику Смердяков, воплощённый грех Ивана, соблазнившего своими теориями «малого и слабого», утвердившего в нём приживалу-Чорта, высоким штилем – Демона. Очень и очень близкого Пушкинскому, из одноименного стихотворения 1823 года:
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

......

Часы надежд и наслаждений

Тоской внезапной осеня,

Тогда какой-то злобный гений

Стал тайно навещать меня.

Печальны были наши встречи:

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он Провиденье искушал;

Он звал прекрасное мечтою,

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе,

На жизнь насмешливо глядел –

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

Он давненько уже здесь, этот Чорт – в уездном городке Скотопригоньевске, в романе, в тексте – скачет с плеча на плечо, вертится под ногами, точно кого подкарауливает. Кого? Ну, хоть бы и Алёшу Карамазова. Отчего нет. Напомню, Читатель, когда Катерина Ивановна Верховцева отправила «послушника» на занятье «деятельной любовью» – орудьем своей мести страстно ненавидимому ею Митеньке – в избу отставного штабс-капитана Снегирёва, сей отец несчастного семейства, представляя дочь Варвару Николаевну, петербуржскую курсистку, именно последнее двустишие, на надрыве и продекламировал:

« - Это уж у нас такой характер-с, - повернулся он опять к Алеше.

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

То есть надо бы в женском роде: благословить она не хотела-с» (183; 14).

Иван держится до последнего (собственно, до главки «Это он говорил!» в Книге одиннадцатой), отказываясь замечать инферно что в себе, что в других, вообще в мiре, противится необходимому – признанию бытия персонифицированного зла. И вот здесь крайне, кажется, любопытно – увидеть и сознать, как, каким приёмом Достоевский ухватывает Чорта за хвост и выказывает его невидимое и вездесущее присутствие в романе. С Фёдором Павловичем Чорт неразлучен, монах Ферапонт, известный «чертобой» и «чертогон», весь во власти искусителя – это явные, выставленные «на вид» примеры. Однако только лишь этими персонажами да самим Иваном дело ограничивается? Ну, конечно же Смердяков, ведь вот – Иван, недоумевая, проговаривает, злясь и отбиваясь от Чорта: «Почему же душа моя могла породить такого лакея, как ты?» [Выделение моё. - Л.] (83; 15). «Чорт-лакей», «Чорт-Смердяков» давно уже стало штампом, шаблоном, клише для любой, затрогивающей эту тему работы, в нарицательности вышло. И, однако же, как и лезущий из лакеев в господа Смердяков не Чорт, так и Чорт не тот лакей, что «чего изволите, господа», а со своим неизбываемым устремлением к господству, ради которого все средства хороши. Кто может вместить разноположенность – вмещай.

Конечно же, Иван «не знает», «не помнит», чем «истребить» Чорта, не видит орудия в вере, и тут уже разум подсовывывает ему «физиологию», «галлюцинацию». Иван разговаривает с Чортом как с отдельным от себя существом, но и обращается к нему так: «Ты ложь, ты болезнь моя, ты призрак. Я только не знаю, чем тебя истребить, и вижу, что некоторое время надобно пострадать. Ты моя галлюцинация. Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны... моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых» [Выделение моё. - Л.] (72; 15). Напомню – из «Духовных наставлений Преподобного Серафима Саровского мирянам и инокам»: «По учению святых отцов, при каждом человеке находятся два ангела: один добрый, другой злой. Ангел добрый тих, кроток и безмолвен. <...> А дух лукавый острожелчен, жесток и безумен. Когда он войдет в сердце твое, то узнавай это по делам его». Напомню, чтобы обернуть тебя, Читатель, к началу главки, к Ивану, возвращающемуся из трактира в родительский дом и вдруг узнающему причину своей тоски: «... еще с рассказа Алеши о его встрече со Смердяковым, что-то мрачное и противное вдруг вонзилось в сердце его и вызвало в нем тотчас же ответную злобу». Напомню же, что злоба эта на минутку отошла от Ивана, оборенная изъявлением любви – любви к ближнему, к брату Алёше. Вот оно – истинное и единственное лекарство, дающее искомое исцеление.

Сколько ни попадалось психологических этюдов от «русских критиков», по винтику и до гвоздика разобравших триаду Иван-Чорт-Смердяков, ни в одном из них до сути – до последней, до крайней сути множественный их автор не позволил, кажется, ни себе, ни своему читателю докопаться, а ведь на самом-то деле тут, кажется, просто и очевидно: «светлая сторона» Ивана, пребывающий при нём ангел угнетён и подавлен в его сердце, подавлен «тёмною стороною», «мыслями и чувствами», «только самыми гадкими и глупыми». И вот эта-то тёмная сторона, встречая, точно в зеркальном отражении, самоё себя – вышедшее вовне, вошедшее в другое человеческое существо, вызывает в Иване единственное что и может вызвать увидевшее себя зло – ответную злобу.

И вот здесь – с одной стороны тонко и едва не намёком, с другой – безо всяких пряток Достоевский выказывает невидимое присутствие Чорта в ряде персонажей, объединяя их одною только чертой, одним качеством, одним свойством, одним движением душ их и... одним словом.

Как-то в записной книжке Достоевский вывел: «Идеал, присутствие его в душе, потребность во что верить, что обожать и отсутствие всякой веры. Из этого рождаются два чувства в высшем современном человеке: безмерная гордость и безмерное самопрезиранье. Смотрите его адские муки, наблюдайте их в желаниях его уверить себя, что и он верующий...

А столкновения с действительностью, где он оказывается таким смешным, таким смешным и мелочным... и ничтожным. Он догадывается, что надо работать над собой, смирять себя и что это стоит безмерного труда. И вот он возлагает на себя долг самосовершенствования и рад ему, и в восторге... выбирает смешные вериги. Чувства мучительного неверия и скептицизма посещают его иногда, но он стоит твёрдо и наконец как будто достигает цели... И вот при столкновении с действительностью падает ужасно, страшно, немощно. Почему? Оторван от почвы, дитя века...

Вы сердитесь, что есть такие люди. Чтоб вглядеться в них, открыть их, - надо иметь любовь к людям. Тогда будете иметь глаза и увидите, что их множество» [Выделение моё. - Л.]**.

Не уверен, что это, обобщающее современного Достоевскому человека, «подпольного человека» в его терминологии, прямо и без оговорок следует распространить на Ивана Карамазова; и однако же в этом «подпольщике» выявлено и выделено главное, что выторчивает из характера Ивана Фёдоровича, - безмерная гордость и безмерное самопрезиранье. Именно самопрезиранье, т.е презрение, обращённое на себя, впивающееся жалом вовнутрь себя – прямо или опосредованно, через отпочкованную проекцию, тем более если проекция эта предстаёт в облике испитой, скопческой физиономии лакея и бульонщика (и, главное – брата!) Смердякова, который поджидает, улавливает «прелестнейшего и милейшего русского барчонка», сидя у ворот. Какой ужасающий диссонанс – скопческая физиономия и прелестнейший барчонок (кстати: единственное что осталось читателю для реконструкции портрета Ивана Фёдоровича)...

Это словцо – презрение – вкрадывается-вползает-впрыгивает в романное действо чуть не с первых страниц и моментально обрастает плотью, «вочеловечивается», «воплощается». Сцена из начальных – «за коньячком», Фёдор Павлович спрашивает Ивана: «Смердяков за обедом теперь каждый раз сюда лезет, это ты ему столь любопытен, чем ты его так заласкал?» (122; 14). Иван отвечает отцу, высказывая полнейшее своё презрение к своему выученику: «уважать меня вздумал; это лакей и хам. Передовое мясо, впрочем, когда срок наступит» (122; 14). Фёдор Павлович, куда как больший вроде бы психолог, чем Иван, видит Смердякова лучше и прямей: «Видишь, я вот знаю, что он и меня терпеть не может, равно как и всех, и тебя точно так же, хотя тебе и кажется, что он тебя “уважать вздумал”. Алешку подавно, Алешку он презирает» [Выделение моё. - Л.] (122; 14).

«Терпеть не может» и «презирает», конечно, никак не синонимы и, однако же, «всё одни и те же ступеньки», «это всё одно и то же, совершенно однородное» (101; 14), как выскочил Алёша по совершенно, кажется, иному поводу, и всё же. До Алёши, открыто презираемого Смердяковым, до действительного пока ещё почти чистого, пока ещё почти нетронутого ядом соблазна Алёши первых глав мы ещё доберёмся; поставим метку на том, что пока ещё это Алёша до произошедшей и укоренившейся в нём трагической перемены, что это Алёша из дороманного прошлого, что это тот Алёша, которого Смердяков успел узнать за год, минувший с приезда младшего Карамазова в родительский дом. Теперь же нам важен Смердяков, этот «заместитель шестипалого дракона», который как бы и родился с презрением ко всему и вся, который дан Автором с изначально укоренённой в нём «идеей презрения». Тут Достоевский точно испытывает на прочность детерменизм, установку обречённости «средою» и проч. В образе Смердякова эта губительная установка доводится до смертного края, и вдруг... ломается – одним только движением, одним хотеньем, одной мукой, от нас скрытой, от которой только и осталось, что авва Сирин на столе, петля на гвозде и странный, невыясненный визит к лакею отчаянной Катерины Ивановны Верховцевой; визит, от которого донёсся до нас только вырвавшийся у неё неосторожный возглас «Я была у Смердякова» (37; 15), возглас, который Иван упомнит так: «Я сама была у Смердякова» (57; 15), да язвительное напоминание Ивану об этом визите от Чорта...

Кажется, Фёдор Павлович ошибался о Смердякове и его отношении к Ивану. Но уже поздно: минута, и – Смердяков подслушал отзыв Ивана о себе как о «лакее и хаме». Исключение мгновенно снято с Ивана, теперь и он презираем Смердяковым, презираем на равных основаниях со всеми для Смердякова «прочими».

Вот – сцена в Саду Исповеди, Смердяков с гитарой и с Марьей Кондратьевною, «девицей с хвостом», в невидимом поначалу присутствии подслушивающего Алёши...

«Что вы к нам долго не ходите, Павел Федорович, что вы нас всё презираете?» (204; 14) - спрашивает Смердякова Марья Кондратьевна. Смердяков отвечает «Ничего-с», отвечает «хотя и вежливо, но прежде всего с настойчивым и твердым достоинством» (204; 14). Это презрение его – к нищим Марье Кондратьевне и её матери безногой, оно как бы «естественно», но и: «Федор Павлович <...> сумасшедший он человек со всеми своими детьми-с» (205; 14). Марья Кондратьевна пытает дальше: «Вы Ивана Федоровича, говорили сами, так уважаете» (205; 14). Смердяков – в ответ: «А они про меня отнеслись, что я вонючий лакей. Они меня считают, что бунтовать могу; это они ошибаются-с. Была бы в кармане моем такая сумма, и меня бы здесь давно не было» [Выделение моё. - Л.] (205; 14).

Этот переход со ступеньки на ступеньку – от «терпеть не может» к «презирает» свершился в Смердякове именно в сцене «с коньячком», за дверьми. Смердяков подслушивал – это очевидно, и подслушал – и Ивана Фёдоровича, и Фёдора Павловича; подслушиванье для него «естественно», оно суть одно из выражений того презрения, которым буквально дышит это лицо.

Вот – однажды уже цитировавшееся: «Алеша, с одной стороны, и Смердяков – с другой, суть некие твердые ориентиры добра и зла» [Выделение моё. - Л.]*** Что тут скажешь, - у каждого, что называется, свои ориентиры, «своя» классика, «своё» бытие, «свой» Достоевский, «своя» и Россия. Но вот же – вдруг, на этом самом подслушиванье, Смердяков слипается с Алёшей, с «ангелом-херувимом», слипается не раз и не два, Достоевский намеренно «сводит» этих персонажей – на подслушиванье и на презрении!

И вновь, Читатель, обращаю тебя к началу – к тому моменту, когда Катерина Ивановна Верховцева отправляет «послушника» на занятье «деятельной любовью» в избу отставного штабс-капитана Снегирёва. Алёша, почти ещё чистый Алёша идёт и, как может, исполняет данное ему поручение, пытается всучить Снегирёву стыдные для того деньги, символ и воплощение презрения. Снегирёв сердцем чувствует мерзость, бросает и топчет радужные бумажки, «катеньки», бежит от искушения, но Алёша и этим доволен, Алёша приходит в дом Хохлаковых и подробно обсказывает влюблённой в него девочке Лизе свою настоящую победу, произносит с упоением: «Вот тут-то он и возьмет!». Лиза хлопает в ладошки, Лиза восхищена своим героем: «Ах, Алеша, как вы всё это знаете? Такой молодой и уж знает, что в душе...» [Выделение моё. - Л.] (197; 14). Алёша, в том же упоении, высказывает: «Его, главное, надо теперь убедить в том, что он со всеми нами на равной ноге, несмотря на то, что он у нас деньги берет <...> и не только на равной, но даже на высшей ноге...» [Выделение моё. - Л.] (197; 14).

И вдруг в этой «смешной и маленькой» девочке промелькивает ужасное сомненье: «Слушайте, Алексей Федорович, нет ли тут во всем этом рассуждении нашем, то есть вашем... нет, уж лучше нашем... нет ли тут презрения к нему, к этому несчастному... в том, что мы так его душу теперь разбираем, свысока точно, а?» [Выделение моё. - Л.] (197; 14).

Алёше вроде бы дан шанс, возможность признать неправедное деланье своё, да и не своё пока, а только лишь по Верховцевскому, очевидно – от беса, наущенью. Однако герой не выдерживает искушения, ангел отходит, а та самая тёмная сторона берёт верх, Чорт торжествует: «Рассудите, какое уж тут презрение, когда мы сами такие же, как он, когда все такие же, как он. Потому что ведь и мы сами такие же, не лучше. А если б и лучше были, то были бы все-таки такие же на его месте... <...> нет тут никакого презрения к нему! <...> мой старец сказал один раз: за людьми сплошь надо как за детьми ходить, а за иными как за больными в больницах...» [Выделение моё. - Л.] (197; 14).

Вот оно, Читатель, наглядно – оправдыванье «заевшей средой», детерминизм, торжествовавший в XIX веке, опосредованно приведший к революциям, к вавилонским башням, к телегам с каменными хлебами... И «мой старец» для авторитета Алёшею приплетён, перелган в очередном приступе «литературного воровства» и приплетён оправданием грядущей инквизиторовой «любви» к малосильному, слабому, больному, безвольному человечеству. Перефразируя, играя словом: «Так начинают жить, чертя...»

Он сам ещё, похоже, не вполне сознаёт, этот мальчик, что в нём заговорило и что будет говорить когда он возвратится, несколькими минутами позже, к этому словечку, с будто бы отрицанием его в себе и в Лизе – к презрению: «вот давеча ваш вопрос: нет ли в нас презрения к тому несчастному, что мы так душу его анатомируем, - этот вопрос мученический <...> у кого такие вопросы являются, тот сам способен страдать. Сидя в креслах, вы уж и теперь должны были много перестрадать...» [Выделение моё. - Л.] (199; 14).

Подслушиванье и презрение, презрение и подслушиванье, переплетаясь, сходятся в этой сцене – многажды сходятся: «новомученица» Лиза опасается, что её подслушивает мать, сама же настаивает на своём «праве» подслушивать и подглядывать за «своим» Алёшей, корит его в презрении к ней за то; здесь же Алёша открывает, что он «на днях» выйдет «из монастыря совсем», тут же признаётся, что он в Бога не верует – пока ещё с оговоркою: «может быть»...

Помнишь ли, Читатель: «Идеал, присутствие его в душе, потребность во что верить, что обожать и отсутствие всякой веры. Из этого рождаются два чувства в высшем современном человеке: безмерная гордость и безмерное самопрезиранье. Смотрите его адские муки, наблюдайте их в желаниях его уверить себя, что и он верующий...»

Ликушин обещал тебе, Читатель, помочь увидеть и сознать, как, каким приёмом Достоевский ухватывает Чорта за хвост и выказывает его невидимое присутствие в романе. Вот же, смотри! Но и это (показанное уже) не всё и не все здесь из исполненных презрения, пребывающих во власти «тёмной стороны», схватываемых ею персонажей. Конечно же, нельзя обойти вниманием и единственного друга Алёши – Ракитина, в котором презрения столько, что не стыдно и с Смердяковым стать «на одной ноге». Достоевский не был бы Достоевским, наверное, если бы не улучил момента показать их всех вместе, схватить их, вместе с Чортом, на презрении, и выволочь на свет Божий, выставить на вид. Забежим вперёд!

... Фёдор Павлович уже убит, Чорт уже воплотился в потасканного «джентльмена», уже отмучил Ивана адскою мукою в сцене «Кошмара», и вдруг...

«В раму окна вдруг раздался со двора твердый и настойчивый стук. Иван Федорович вскочил с дивана.

- Слышишь, лучше отвори, - вскричал гость, - это брат твой Алеша с самым неожиданным и любопытным известием, уж я тебе отвечаю!» (84; 15).

В который раз, не договаривая «главного», напомню: Смердяков повесился, оставил «мученическую» записку с тестом: «Истребляю свою жизнь своею собственною волей и охотой, чтобы никого не винить» [Выделение моё. - Л.] (85; 15). «Девица с хвостом», Марья Кондратьевна, недавно, по случаю «трагической и тёмной кончины» Фёдора Павловича, бегавшая с страшным известием прямо на квартиру к исправнику где всех и «всполошила» (см.: главка «Тревога»), побежала в этот раз прямо к Алексею Фёдоровичу Карамазову, а тот, узнав всё, «прибежал вместе с ней в их избу» (85; 15), где всё и узнал. И вот с этим-то знанием, с этим, по верному слову Чорта, «неожиданным и любопытным известием» неожиданно «милый» диаволу мальчик и является к брату Ивану, твёрдо и настойчиво стучит в окно. Иван вне себя, Иван весь в болезни, Иван бредит, и вдруг, «не допуская сомнения» (88; 15), выговаривает Чорта из себя – всего, целиком, во всех его пристанищах-воплощениях, выговаривает поимённо, на главном словечке – на презрении: «Он меня трусом назвал <...> И Смердяков это же говорил. <...> Катя меня презирает, я уже месяц это вижу, да и Лиза презирать начнет! <...> И ты тоже презираешь меня, Алеша. Теперь я тебя опять возненавижу» [Выделение моё. - Л.] (88; 15).

Этот список, это перечисление имён и лиц и есть скотопригоньевское владение романного Сатаны, Чорта. Этим списком Достоевский прямо и недвусмысленно указывает на персонажей, в которых тёмная сторона, встречая, точно в зеркальном отражении, самоё себя – вышедшее вовне, вошедшее в другое человеческое существо, вызывает в сердце единственное что и может вызвать увидевшее себя зло – ответную злобу. Иван видит и в Катерине Ивановне, и в Лизе, и в Смердякове, и в Алёше презрение к себе; но это же презрение он видит и в Чорте, и никак не может догадаться, что видит-то он не презрение, а именно Чорта – во всех этих лицах. Собственно, это Чорт и видит – своих, «наших» видит из Ивана, на них ему указывает. Нет в этом вúденье двух лиц из романных протагонистов, близких к Ивану, - Мити и Зосимы.

... Всё высказанное здесь, конечно же, пустопорожнее, сродни Пьер-Безуховскому вычислению антихриста в Наполеоне, почти то же, что и богатейшая, как с Пушкинских времян известно, рифма – капать-лапоть. И уже поэтому окончу я эту главку не своим, а от самого Достоевского объяснением мыслей и чувств подошедшего к воротам родительского дома Ивана:

«Дело в том, что Иван Федорович действительно очень невзлюбил этого человека в последнее время и особенно в самые последние дни. Он даже начал сам замечать эту нараставшую почти ненависть к этому существу. Может быть, процесс ненависти так обострился именно потому, что вначале, когда только что приехал к нам Иван Федорович, происходило совсем другое. Тогда Иван Федорович принял было в Смердякове какое-то особенное вдруг участие, нашел его даже очень оригинальным. Сам приучил его говорить с собою, всегда, однако, дивясь некоторой бестолковости или, лучше сказать, некоторому беспокойству его ума и не понимая, что такое “этого созерцателя” могло бы так постоянно и неотвязно беспокоить. Они говорили и о философских вопросах и даже о том, почему светил свет в первый день, когда солнце, луна и звезды устроены были лишь на четвертый день, и как это понимать следует; но Иван Федорович скоро убедился, что дело вовсе не в солнце, луне и звездах, что солнце, луна и звезды предмет хотя и любопытный, но для Смердякова совершенно третьестепенный, и что ему надо чего-то совсем другого. Так или этак, но во всяком случае начало выказываться и обличаться самолюбие необъятное, и притом самолюбие оскорбленное. Ивану Федоровичу это очень не понравилось. С этого и началось его отвращение» [Выделение моё. - Л.] (242-243; 14).

Напомню, Читатель, не раз уже цитировавшееся: «Алеша, с одной стороны, и Смердяков – с другой, суть некие твердые ориентиры добра и зла». Попробуй поставить на место «существа»-Смердякова «существо»-Алёшу, с которым Иван только что, на пороге трактира «Столичный город» расстался, а там уж, что называется – на досуге отыскать «ориентиры» и хоть некоторые отличия в образах этих двух будто бы прямо противоположных и противостоящих персонажей. Чорт тебе в помощь!

Подпись: прохлаждающийся вечерним сентябрьским воздухом и так и ничего толком не сказавший, провалявший всё лето прямого дурака Ликушин.

 

* Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

** Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетради 1860-1881 гг. М., 1971. С. 314.

*** В.Кантор. Русская классика, или бытие России. М., 2005. С. 553.

 


(16 comments | Leave a comment)

Comments:


(Deleted comment)
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2009 11:13 am (UTC)
(Link)
Рад за Вас. )
(Deleted comment)
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:October 25th, 2009 09:06 am (UTC)
(Link)
"И вдруг в этой «смешной и маленькой» девочке промелькивает ужасное сомненье: «Слушайте, Алексей Федорович, нет ли тут во всем этом рассуждении нашем, то есть вашем... нет, уж лучше нашем... нет ли тут презрения к нему, к этому несчастному... в том, что мы так его душу теперь разбираем, свысока точно, а?»" Вспомнились разговоры нас, "православных", незаметно охваченных гордыней (чортом), между собой о "внешних", не вписывающихся в наше понимание, людях - этакое сожаление - ах бедные, Бога не знают, гибнут... А мы знаем (!) и "теперь разбираем, свысока точно".
И еще: точно как Иван, мы ненавидим других, когда видим в них собственные грехи, недостатки, свойственные нам, наши собственные черты характера. Низкий поклон Вам, тоже добавлю в избранное себе Ваш замечательный пост.
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2009 11:18 am (UTC)
(Link)
ФМ видел человека "насквозь", через себя, наверное. Это ведь такую силу надо иметь, чтоб так видеть.
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:October 26th, 2009 04:24 pm (UTC)
(Link)
О да! Жду с нетерпением продолжения!
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2009 11:16 am (UTC)
(Link)
Редактор меня на этом тексте с асфальтом сравнял и долго утрамбовывал дурака (для сравнения восприятий). :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 25th, 2009 05:10 pm (UTC)
(Link)
Интересное это самое "презрение". Мне кажется, оно сильно зависит от "предрассудков" и сословное очень, дворянские заморочки.
А что такое - по-достоевски "презрение", интересно...
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2009 11:20 am (UTC)
(Link)
Тут не предрассудки, тут, кажется, только и именно христианство. Хотя, каждый к этому относится со своей любовью...)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 26th, 2009 11:54 am (UTC)
(Link)
тут-то как раз всё понятно)))
я - так, бесцельно и вообще, и бестолку, к тому, что "презрения" теперь уже нет, вымерло. Детям, например, в классе, трудно очень объяснить, что это.
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2009 11:55 am (UTC)
(Link)
У Вас, что - класс индиго?)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 26th, 2009 12:39 pm (UTC)
(Link)
Нет, совершенно обычные...
Просто дети - как и положено, любознательные, и совсем не крысята.
Вот ты сам попробуй дать определение, что такое - презрение? :)
[User Picture]
From:likushin
Date:October 26th, 2009 12:51 pm (UTC)
(Link)
По формуле "возлюби ближнего как самого себя", думаю, любой просчитает и без подмоги дурака Ликушина. )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 26th, 2009 01:13 pm (UTC)
(Link)
а презрение к деньгам? ("презренные бумажки")
[User Picture]
From:likushin
Date:October 28th, 2009 12:42 pm (UTC)
(Link)
Богу Божие, кесарю кесарево. Есть и такая формулка.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 28th, 2009 12:51 pm (UTC)
(Link)
ага, совсем форму(а)лизовался)))
[User Picture]
From:likushin
Date:October 28th, 2009 01:03 pm (UTC)
(Link)
Не всё ж отсебятничать. )
[User Picture]
From:leftbot
Date:October 29th, 2009 11:19 pm (UTC)
(Link)
Дорогой Олег, простите за офф. Мой френд http://mak494.livejournal.com/29845.html написал пост о страдании, опираясь на произведения Достоевского. Если Вам не сложно, сходите по ссылке. Автор поста человек думающий. Полагаю, что Вам найдётся, что сказать, а ему - что ответить.
С уважением. Елена.

> Go to Top
LiveJournal.com