?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

October 17th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
11:02 am - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Восьмая.

 

Дерзкорешительный муж наконец предпринял и исполнил.

Тело свое беспощадно иссекши бичом недостойным.

Гомер

 

Смеюсь. Это необходимо грустное признание – чем именно занят Ликушин – точно эхо Иванова смеха, который вот-вот прозвучит под скотопригоньевскими небесами. Безумен этот смех. Этим смехом Иван себя казнит и ненавидит.

«Иван – усиленный Раскольников. Люди, которым он сострадает, слишком несамостоятельны, - в этом источник презрения. Сострадание предполагает в сострадающем взгляд сверху вниз, силу его и превосходство. Иван – великий филантроп и великий мизантроп в одном лице. Он рассказывает Легенду о Великом инквизиторе. <...> Он примеряет на себя роль Великого инквизитора, он сам способен выбрать метод инквизиции – устраивать насильственное счастье людей, не любя их и не уважая. <...> Инквизитор не что иное, как оборотная сторона филантропа, тайного его высокомерия» [Выделение моё. - Л.]*.

Бедный, бедный Иван! Сколько налгано на него (о «среднестатистическом» филантропе, сиречь – человеколюбце, потупя взор, умалчиваю). И хоть бы кто из этих рассуждателей ткнул пальцем кривым в строку, показал место в романе, где Иван Карамазов – сам, лично, даже так – единолично демонстрирует умение «устраивать насильственное счастье людей». Строки нет, места нет, а миф – есть. Миф, основанием которому в тексте романа могут быть два эпизода: безумно-жертвенное показание на себя как на убийцу в суде (одни смеялись, другие рыдали), да обречённая на провал попытка устроить побег Мити с каторжного этапа. Ну да разве это «умение»? Разве это не умение наоборот, именно неумение, неспособность?.. Нет, прав, сто и тысячу раз был прав Фёдор Михалыч, когда записывал: «“раз положенное” ложное начало <...> ведет к самым ложным заключениям» (6; 20)**.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Без сомнения – Инквизитор деятелен, самоотверженно деятелен, и в деятельности этой во все свои девяносто лет жизни успешен; он один из «избранных», он глава их, он первый из первых богоборец и сатанист (если уж называть вещи своими именами), он верховный мученик идеи окончательной и поголовной счастьефикации человечества. Поставьте рядом с ним Ивана: двадцатичетырёхлетний селф-мейд-мэн, успевший выучиться и подняться на ноги, получить некоторую известность в качестве журналиста-парадоксалиста. Ну, занялся поисками «новых людей», ну, ходит по провинциальным салонам с проповедью «имморализма», чрезмерно открыт, зол, желчен, порывист, впридачу влюблён – жестоко-неудачно, наскоро приручил и воспитал от безделья и ради забавы в своём духе одного лакея, сводного братца, незаконнорожденного, идиота-эпилептика... Виден ли в этом наборе хоть намёк на способность «устраивать насильственное счастье людей»? Смеюсь.

Инквизитор не есть проекция Ивана в «фантастическое», не есть его «оборотная сторона» – образ Инквизитора есть творение и плод той части беспомощной души Ивана, в которой собираются и клубятся приживальщики и антагонисты верного Богу ангела: «По учению святых отцов, при каждом человеке находятся два ангела: один добрый, другой злой. Ангел добрый тих, кроток и безмолвен. <...> А дух лукавый острожелчен, жесток и безумен. Когда он войдет в сердце твое, то узнавай это по делам его»***. Иван не то что решиться меж добрым и злым ангелами не может, он признавать их бытие не желает, власти никакой над собой не желает терпеть, то есть и здесь, в неэвклидовостях, он фантастически и безуспешно «селф-мейд-мэнствует».

Словом, Иван вовсе не реалист, не «истинный реалист», не деятель, выяснению которого стоило бы посвятить двуроманное целое; он – идеалист, из тех, что «умышленно остаются в сфере неведомого, цепляясь для этого за всяческие религиозные и философские предрассудки, и выставляют к тому же поразительный предлог – что неведомое якобы благороднее и прекраснее всем известного»****. К этому имеется одно прелюбопытное, на мой, на ликушинский вкус, наблюдение, о котором стоило бы вслух поразмыслить.

Самое начало «Великого инквизитора», «Он» входит в город, воскрешает семилетнюю девочку, очаровательное даже во гробе создание, которое есть «единственная дочь одного знатного гражданина» (227; 14). Походя замечу, что «знатного» автоматически означает и «богатого», а вовсе не простого, бедного и излюбленно по-Достоевски униженного и оскорблённого, но это – так, деталька на потом. Инквизитор велит схватить Таинственного Посетителя града Севильи, приходит и сам в тюрьму, обещает сжечь Его «как злейшего из еретиков» и, глумясь, живописует: «тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли» (228; 14).

Сразу за этим местом следует улыбчивая реплика Алёши: «что это такое? <...> прямо ли безбрежная фантазия или какая-нибудь ошибка старика, какое-нибудь невозможное qui pro quo?» (228; 14). Дилемма, предлагаемая Ивану Алёшей, целиком находится в области литературы, т.е. «идеального»: или ты, братец, много наврал, чем славятся все поэты, или эта «невозможная путаница» в дальнейшем развитии сюжета Поэмы как-то разрешится, вероятно, к вящей славе Пленника. Всё, вроде, хорошо и правильно, но вот что отвечает, смеясь и оправдываясь, Иван:

«... если уж тебя так разбаловал современный реализм и ты не можешь вынести ничего фантастического – хочешь qui pro quo, то пусть так и будет» [Выделение моё. - Л.] (228; 14).

Стомиллионоглазо читанная эта фраза никогда и ни в ком, сколько это известно Ликушину, не вызывала движения мысли – именно в том направлении, куда смысл её настойчиво и недвусмысленно указывает: Алёша, в глазах Ивана, недавно ещё называвшего его «послушником», Алёша, известный всему Скотопригоньевску как «мистик» и «монах», - оказывается, «разбалован современным реализмом», отчего и «не может вынести ничего фантастического». В чём смысловой сдвиг, в чём перемена акцента и ударения: логично, кажется, было бы, когда Иван на вопрос Алёши отвечал бы, скажем, так: знаешь, братишка, чтение Евангелия-Писания и прочего, чем пичкают вас, послушников, в ваших монастырях, вконец испортило тебя и ты не можешь вынести нисколько «апокрифической» фантазии...

Конечно, с известной натяжкой можно было бы занести эту внезапную «избалованность современным реализмом» в формуляр Алексея Фёдоровича, недоучившегося гимназиста, вдруг до «избалованности» начитавшегося чего-то расхоже «реалистического», но пренебрегшего «Фаустом» Гёте, - это было бы почти достоверно, имея в виду образ русского мальчика 60-х – 70-х годов XIX века. Можно было бы предположить, что «избалованность» «реалистическим» чтением относится к прежней жизни Алёши – к той, что прервалась за год до его встречи с братом, прервалась в связи с приездом в родной городок и поступлением в монастырь на правах «послушника», однако, что ж это, позвольте спросить, за послушание такое, что за монастырская-скитская жизнь, если и год вне мiра оставляет монастырского насельника мирским баловником? Наконец, уместно допущение, что Иван или просто плохо знает брата Алёшу, с которым давно не виделся, с которым только теперь «знакомится», или он так шутит и посмеивается над ним, над его «зачитанностью» Евангелием-Писанием, или же что Автор – Достоевский бросил эту фразу тоже как бы шутя и играючи, без особого к тому смыслонапряжения, однако же, господа дамы мои и господа мои господа, и меру в вольностях суждений надо знать...

Смеюсь. Смеюсь, потому что именно не понаслышке известный Достоевскому молодой русский деятель, «избалованный современным реализмом» юноша, выставленный протагонистом романа, более всего озабочен реальным низведением небес на землю, а не «отдалённо-фантастическим» достижением небес с земли, бескомпромиссным решением устройства жизни на новых основаниях, по новому уставу, поражон жаждой служения «правде и подвигу», он есть истово верующий в эту «правду» именно и только на земле, когда «будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети божии и наступит настоящее царство Христово» [Выделение моё. - Л.] (29; 14). Отчеркну: «настоящее» – в укор и в противопоставление «фантастическому» и «не-настоящему».

Смеюсь: разве не об Алёше, а об Иване следует, твердя точку, высказать: «Он примеряет на себя роль Великого инквизитора, он сам способен выбрать метод инквизиции – устраивать насильственное счастье людей, не любя их и не уважая».

Однако Достоевский не был бы вполне Достоевским, если б в этом же самом пункте, на одной только фразе об антагонизме безвременно «фантастического» и современного ему «реализма» не высказал большего – вне- и надроманного. При начале наблюдения за диалогом Ивана и Алёши, в разобранной и выясненной микроскопической его части, поставлено было, с произвольным отнесением к Ивану, критическое суждение о «писателях-идеалистах», принадлежащее французу, парижанину Эмилю Золя. Признаюсь: фигура не случайная, и цитатка не из тех, что просто под руку пришлась; возникнет Золя на протяжении «Убийцы» ещё не раз и, смею думать, кое-чем порадует и удивит. Словом, прошу любить и жаловать.

«О близости Достоевского и Золя писалось неоднократно. “История одной семейки” в “Братьях Карамазовых”, как показал Б.Г. Реизов, во многом построена по схеме Ругон-Маккаров: сходную роль у обоих писателей играет проблема наследственности и среды; герои Достоевского упоминают в своих разговорах даже имя К.Бернара. Но сходства эти указывают не на ориентацию Достоевского на Золя, а на полемику русского писателя с натурализмом. Сходные мотивы и темы (семья, наследственность, среда) имели у Достоевского нравственно-психологический и национально-исторический характер и в этом своем качестве противостояли “золаизму”» [Выделение моё. - Л.]*****.

Ты, конечно, как хочешь, Читатель, а по Ликушину ни романный Чорт, ни, тем более, весь Евангельский и Ветхозаветный массив, на котором Достоевский взрастил свои романные, а частью и публицистические сады, в «нравственно-психологический и национально-исторический характер» никак не помещаются, больше – они разрушающе выпирают из убого-материалистической естественнонаучности воззрений дамоспод «заведующих». Сколько бы не обсасывали «русские критики» один из излюбленных ими у Достоевского леденцов о «фантастическом реализме», всё что выходит у них на выплевке – это той или иной степени свежести обглодыши «марксистско-кафедральной» заученности, та же, по сути, золаистская талмудятина. А ведь здесь, в застопорившем ликушинский взгляд пункте – именно нужное и важное для понимания Достоевского и его дела, его идеи, его задачи.

Сколько могу коротенько дам общий абрис: активист и пропагатор пост-Бальзаковского «натурализма» в литературе Эмиль Золя, следуя путями физиолога Клода Бернара, положившего начало превращению медицины из искусства в науку, решил, что и литературу пора перекладывать из «пустопорожне-идеалистического» в практическое, натуралистически-детерминистское русло-ложе. Пользуясь протекцией И.С. Тургенева, Золя в 1875 году пристраивается (именно пристраивается: во Франции Золя в эти годы отказывались печатать) к Санкт-Петербургскому журналу «Вестник Европы» и с 1878 по конец 1880 года публикует в нём цикл теоретических трудов под общей шапкой «Парижские письма». 30 июня 1879 года в «Русском Вестнике» появляется Книга пятая «Братьев Карамазовых», с «Великим инквизитором», а в октябре того же 1879-го «Вестник Европы» публикует работу Золя «Экспериментальный роман», в числе прочего содержащую «Инквизиторский» постулат, формулу «новой литературы», шаблон «нового писателя-натуралиста»:

«... трудно представить себе такого ученого, который негодует на азот за то, что азот непригоден для жизни; ученый этот просто устраняет азот, когда он вреден, и только. Поскольку мы не располагаем такой властью, как этот ученый, поскольку мы являемся лишь экспериментаторами и не руководим практической жизнью, нам приходится довольствоваться поисками определяющих условий социальных явлений, предоставив законодателям, людям практической жизни, заботу управлять этими явлениями, для того чтобы уничтожить дурные явления и развивать хорошие, - с точки зрения их пользы для человечества» [Выделение моё. - Л.]******.

Для Достоевского воззрения, что человек «подчиняется многочисленным влияниям среды, в которой вырос и живет», что «всеми проявлениями человеческого существа неизменно управляет детерминизм» были не новы, тезис «среда заела» к тому времени был им не единожды бит, теорийка «устранения вредного азота», «уничтожения дурных явлений» и развития явлений «хороших – с точки зрения их пользы для человечества» со всей ужасающей обнажонностью явлена была им и в «Преступлении и наказании», и в «Бесах», с призраком миллионоголовой жертвы, приносимой «людьми практической жизни» ради этой «пользы». Но и всё же: как не поразиться тому, что Достоевский в очередной раз – после сошедшего с романных страниц Родиона Раскольникова – опередил время, предвидел и предсказал не только и не столько теоретика-детерминиста Золя, но и всех последующих «законодателей, людей практической жизни» из кровавой русской революции с их подручными, «бойцами идеологического фронта», «инженерами человеческих душ». Можно только догадываться, какие чувства испытывал Достоевский, прочитывая спустя считанные месяцы после написания «Великого инквизитора» «Экспериментальный роман» Золя, но нельзя и не ощутить весь ужас, весь трагизм представшего его мысленному взору: человек-машина Ламетри вошёл в систему, он и есть субъект и объект. Его будут исправлять. Его будут исправлять-уничтожать его же руками. Он сам себя станет исправлять и уничтожать, «устраивая насильственное счастье людей, не любя их и не уважая».

Смеясь: человечья любовь, она ведь, известно – бывает довольно зла...

«Подкасаткинская» фреска, брошенная в темноту правая её створка; глава «Пока ещё очень неясная». Раздражонный, разбитый в трактирном разговоре с братом наголову, но и освободившийся на минутку от чортова ига Иван «достиг родительского дома и вдруг, примерно шагов за пятнадцать от калитки, взглянув на ворота, разом догадался о том, что его так мучило и тревожило» (242; 14). Этот «родительский дом» есть вроде бы не что иное как зримый образ детерминистски обусловленного родового проклятия, нависшего над всеми членами «случайного семейства», над «русскими мальчиками», всеми четырьмя младшими Карамазовыми. Иван здесь точно тот же, каким увидал его несколькими минутами ранее брат его Алёша, - «у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого». В предыдущей главке «Убийцы» предложено было удовлетворительное, кажется, объяснение перекосу в фигуре Ивана: левое плечо его оказалось легче и выше правого, поскольку обуза с него сошла, спрыгнула и залезла в приглянувшегося «милого» Алёшу. Однако же и времени для выправления у Ивана нет, равно как нет и натурал-социалистской «заетости средой»*******: Иван, как и все Карамазовы, поставлен Автором выше золаистского шаблона, выше «бернаровских хвостиков», поставлен в точку, где всегда, вплоть до последнего шага остаётся при человеке свобода выбора – нечто «идеально-туманное», «вредное», метафизическое. Ивана гнетёт неясная тоска, он доискивается её причины, и в поиске своём отбрасывает, рвёт в клочки приговор из «страны святых чудес», обрекающий его на неизбывность карамазовщины: «“Уж не отвращение ли к родительскому дому? - подумал он про себя. - Похоже на то, до того опротивел, и хоть сегодня я в последний раз войду за этот скверный порог, а все-таки противно...” Но нет, и это не то» [Выделение моё. - Л.] (241-242; 14). Вот он – Иван Карамазов, стоит шагов за пятнадцать от калитки родительского дома, а в ушах его глухо отдаётся голос француза Золя, коренного порожденца «страны святых чудес»:

«... в чем состоит роль моралистов-экспериментаторов. Мы показываем механизм полезных и вредных явлений, выясняем определяющие условия явлений в жизни отдельного человека и всего общества для того, чтобы когда-нибудь можно было получить власть над этими явлениями и управлять ими. Словом, мы участвуем вместе с нашим веком в великом деле покорения природы и многократного умножения могущества человека. А посмотрим, что делают рядом с нами писатели-идеалисты, которые опираются на иррациональное и сверхъестественное и у которых за каждым порывом в небеса следует падение в бездну, в хаос метафизики. Сила и нравственность на нашей стороне» [Выделение моё. - Л.]********.

Фауст, говорите, даже так: «русский Фауст»? Нет, господа, - «всего лишь» «один прелестнейший и милейший русский барчонок, молодой мыслитель и большой любитель литературы и изящных вещей, автор поэмы, которая обещает, под названием: “Великий инквизитор”», с Чортом знакомство водит, пока ещё безотчётное, но скоро, скоро... Вот, ирреальное это существо устами Золя ему уже и нашоптывает:

«Если бы наша работа, иной раз беспощадная, если бы ужасные картины, нарисованные нами, нуждались в оправдании, я опять нашел бы для этого решающий аргумент у Клода Бернара: “Мы никогда не придем к действительно плодотворным и ясным обобщениям жизненных явлений, пока сами не произведем экспериментов и не поработаем в больнице, в прозекторской и в лаборатории, копаясь в разлагающихся или в трепещущих тканях живых организмов... Если бы понадобилось образное сравнение, выражающее мой взгляд на науку о жизни, я сказал бы, что это великолепная, сверкающая огнями гостиная, в которую можно войти только через бесконечную и отвратительную кухню”» [Выделение моё. - Л.]*********.

Если бы Ликушину понадобилось образное сравнение, выражающее мой взгляд на «науку о жизни», так я ни минуты не помедлил бы удивиться случайности «куфельного» образа, лукаво отсылающего к Достоевскому, однако же и ставлю, и стою на том, что царит в этой «бесконечной и отвратительной кухне» вовсе не бульонщик Смердяков, который сам лишь «передовое мясо», предмет разделки и готовки, которому «русские критики» по недоумию всучили раскольниковский топор – всучили, нисколько не усомнившись разнорядности и разномерности этих двух фигур; царить на этом месте может только смелый моралист-экспериментатор, деятель, в своём роде поэт, в своём роде «бульонщик», в своём роде «Бернар», в своём роде «Золя», без устаревших рефлексий на тему: «вошь я или право имею», без вымученных жестов с «почтительнейшим возвращением билета»; царить до времени, пока не наберётся довольно результатов кровавого эксперимента, в котором и сам он – жертва...

«Разумеется, эксперимент не уничтожает дарование, - наоборот, укрепляет его. Возьмем поэта. Разве для его гениальности необходимо, чтобы его чувство, его априорная идея были ложны? <...> Гениальность человека будет тем выше, чем убедительнее эксперимент докажет верность его интуиции. <...> в век развития науки гениальность человека должен подтверждать эксперимент. <...> Идеалисты всегда исходят из какого-то иррационального источника – из откровения, традиции или условного авторитета. А ведь недаром Клод Бернар говорил: “Не надо допускать ничего оккультного, - на свете есть только явления и условия для их возникновения”» [Выделение моё. - Л.]**********.

Глядите, голубчик Иван Фёдорович, - вот он, ваш эксперимент – в пятнадцати шагах, у ворот, сидит и прохлаждается вечерним воздухом, так ступайте же побеждать, продолжите смелое и гениальное экспериментированье, ведь вот:

«... я именую идеалистами тех, кто устремляется в неведомое как в приятное убежище, тех, кому нравятся только самые рискованные гипотезы, которые они и не думают поверять экспериментом, заявляя, будто истина в нас самих, а не во внешнем мире. Эти господа, повторяю, творят ненужное и даже вредное дело, тогда как наблюдатель и экспериментатор работают ради могущества и счастья человека, постепенно делая его владыкой природы. <...> Единственно великим и нравственным деянием является служение истине» [Выделение моё. - Л.]***********.

Слышите, Иван Фёдорович, - «служение ис-ти-не»! Есть один писатель у нас в России, именем Фёдор Достоевский, так он, за много лет до вас начертал на одном письме, что лучше бы ему, дескать, «остаться со Христом, нежели с истиною». И все-то персонажи у него, или через одного, много – на счёт три – оставались, одни со Христом, другие с «истиною», и ни одного до известной точки не было, чтоб два в одном совместить, чтоб в головах этих персонажей идейка зародилась, по которой все и святы, и как дети Божии, и ни богатых, ни бедных среди них, ни возвышающихся, ни униженных, и чтоб наступило наконец на земле «настоящее царство Христово». Вам-то, голубчик Иван Фёдорович, что называется, не светит, поскольку вы хотя и с задатками социалиста, а не самый страшный, поскольку в Бога не веруете и, по частному мнению г-на Миусова, не христианин. Какой из Вас «Великий инквизитор»? Курам-Cмердяковым на смех. Нет, нет, голубчик, - к чертям, к чертям собачьим!..

Ликушин смеётся, но Иван, в своей подвешенности меж двух бездн разом, не слышит смеха за занятостью вслушиванья в прекрасное и широкое русское сердце, где «дьявол с богом борется», в нём так и не решон «проклятый вопрос», освобождённость от Чорта без этого решения иллюзорна, Чорт ведь есть нераскаянный грех, грех, в случае Ивана, «смело-неумелого экспериментаторства» хоть бы и над одной-единственной человеческой душой. На этот-то грех и натыкается Иван, и Достоевский недвусмысленно показывает и осознание Иваном этого греха, и ненависть к нему, и, через эту ненависть, без раскаянья, новый и недоумённый срыв...

С этого места и продолжено будет – через неделю.

 

* Н.Берковский. Достоевский в новом театральном воплощении. // Достоевский и театр. М., 1983. С. 376-377.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Духовные наставления Преподобного Серафима Саровского мирянам и инокам. // Угодник Божий Серафим. Спасо-Преображенский Валаамский монастырь. 1992. Т.I. С. 109.

**** Э.Золя. Экспериментальный роман // Э.Золя. Собр. соч.: В 26 тт. М., 1966. Т. 24. С. 259.

***** А.Б. Муратов. К вопросу о натурализме в русской литературе 1880-1890-х годов. // А.Б. Муратов. Из истории русской литературы и истории русской филологической науки (вторая половина XIX - начало XX века). СПб., 2004. С. 90.

****** Э.Золя. Экспериментальный роман // Э.Золя. Собр. соч.: В 26 тт. М., 1966. Т. 24. С. 262.

******* Н.Г. Чернышевский высказался по насущному в эту эпоху женскому вопросу так: «... когда палка была долго искривлена в одну сторону, чтобы выправить ее должно много перегнуть в другую сторону. <...> этот временный перевес необходим для будущего равенства». Цит. по: Брумфилд, Уильям К. Социальный проект в русской литературе XIX века. М., 2009. С. 123.

******** Э.Золя. Экспериментальный роман // Э.Золя. Собр. соч.: В 26 тт. М., 1966. Т. 24. С. 262.

********* Там же. С. 259.

********** Там же. С. 266.

*********** Там же. С. 267-266.

 

Всевидящее Око

(30 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:kryliov
Date:October 17th, 2009 08:51 am (UTC)
(Link)
"Но сходства эти указывают не на ориентацию Достоевского на Золя, а на полемику русского писателя с натурализмом". Все так)Как вечный спор горизонтали с вертикалью.
да человечья истина - вещь относительная,а в Христе - абсолют
[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 09:03 am (UTC)
(Link)
А я вот думаю: разве ФМД не зарылся дальше и глубже какой-то, там, к чертям собачачьим, полемики. По-моему, он взял теорию "экспериментального романа" в свой арсенал, да и, вывернув её наизнаку, по-своему и применил, и удачно: разве "Великий инквизитор" (а равно и весь роман) не есть "удачный эксперимент" над действительностью?
[User Picture]
From:kryliov
Date:October 17th, 2009 09:36 am (UTC)
(Link)
поскольку -все объеме, а не на плосколсти как у Золя.
"Удачный эксперимент" - в своей мрачности и масштабный - в своем прозрении.
[User Picture]
From:artemiy1729
Date:October 17th, 2009 02:18 pm (UTC)
(Link)
Интересно.
а вот слова-то эти Федора Михайловича о том, что он бы остался со Христом, нежели с истиною - как будто провокационные. Ведь как же истина-то вне Христа?
[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 02:30 pm (UTC)
(Link)
Они скорей "проклятые" чем провокационные, в них один из замечательнейших парадоксов Достоевского. Вариантов толкования может быть несколько, мне близок такой: если даже теперь математически будет доказано, что наша вера тщетна и Христос не воскрес, и истина окажется в ином, скажем, в науке, набиравшей в ту пору силу, то лучше всё же остаться с "идеально-вымышленным" Христом, нежели прийти на поклон к "истине".
[User Picture]
From:lilou_fly
Date:October 17th, 2009 02:29 pm (UTC)
(Link)
Да, по поводу Ивана согласна. Это именно презрение. Мне интересно почему он такой? Но, я раньше думала, что Алёша и Иван противопоставлены друг другу, а в Дмитрии столько всего намешано, что невозможно понять его с одного раза. Теперь мне кажется, что я ошиблась. Теперь я вообще мучаюсь.. потому что как можно узнать, кто был прав, кто был убедительнее в своей роли? Сказать, что каждый - меня устраивает. Я мучаюсь.
[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 02:47 pm (UTC)
(Link)
Мучайтесь. :) Я пока накидаю Вам кусочков, попробуйте с ними ещё помучиться.
Вот...
Уже по оканчании работы над "Братьями" Достоевский записал в тетради: «Ив<ан> Ф<едорови>ч глубок, это не современные атеисты, доказывающие в своем неверии лишь узость своего мировоззрения и тупость тупеньких своих способностей» [Выделение моё. - Л.] (48; 27).
У него же в записной книжке: «Идеал, присутствие его в душе, потребность во что верить, что обожать и отсутствие всякой веры. Из этого рождаются два чувства в высшем современном человеке: безмерная гордость и безмерное самопрезиранье. <...> Подпольный человек есть главный человек в русском мире. Всех более писателей говорил о нем я».
Самопрезиранье в этом случае оборачивается концентрированным презрением ко всем прочим. Презрение к человеку, лежащее в основе "деятельной любви" от Катеньки Верховцевой, - одна из главных тем в романе.
В "Дневнике писателя" 1873 года: «Разве может русский юноша остаться индифферентным к влиянию этих предводителей европейской прогрессивной мысли и других им подобных, и особенно к русской стороне их учений? Это смешное слово о “русской стороне их учений” пусть мне простят, единственно потому что эта русская сторона этих учений существует действительно. Состоит она в тех выводах из учений этих в виде несокрушимейших аксиом, которые делаются только в России; в Европе же возможность выводов этих, говорят, даже и не подозреваема. Мне скажут, пожалуй, что эти господа вовсе не учат злодейству; что если, например, хоть бы Штраус и ненавидит Христа и поставил осмеяние и оплевание христианства целью всей своей жизни, то всё-таки он обожает человечество в его целом и учение его возвышенно и благородно как нельзя более. Очень может быть, Очень может быть, <...> что цели всех современных предводителей европейской прогрессивной мысли человеколюбивы и величественны. Но зато мне вот что кажется несомненным: дай всем этим современным высшим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново – то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое и бесчеловечное, что всё здание рухнет, под проклятиями человечества, прежде чем будет завершено. Раз отвергнув Христа, ум человеческий может дойти до удивительных результатов. Это аксиома» [Выделение моё. - Л.] (132-133; 21).
Отрицание Христа здесь синонимично презрению к Нему.
[User Picture]
From:lilou_fly
Date:October 17th, 2009 03:27 pm (UTC)
(Link)
Я поняла. Сначала я хотела спросить почему же Иван не отверг черта в таком случае. Но ответ пришел сам. Я понимаю этого Ивана...
За презрение Боги карают. Я знаю одну африканскую сказку, в которой Боги создали человека, а человек этот потом стал петь песни, возвышающие его над Богами. Боги сожгли только (!) леса и дом человека, но сказали:"То, что Бог дал, то он не заберет обратно".
Мне кажется, я никогда в этом не разберусь... только подумаю, что точно поняла, как всплывают новые обстоятельства.
Простите, если выгляжу глупо или задаю странные вопросы, мне зачем-то нужно это знать))

[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 03:47 pm (UTC)
(Link)
Как-нибудь найдите Книгу Иова в Библейском массиве - там удивительно сходное, кажектся, с африканским дело есть.
А выглядите хорошо. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 17th, 2009 05:24 pm (UTC)
(Link)
Ах, да, Золя, экспериментаторство и "среда"... павловские среды) даже мне понятно)
Но вот как же все точно, и красиво, и объемно, и образно, и логично было в ПиНе. Почему же здесь, в Братьях - не так... Потому что недописанный роман?
[User Picture]
From:likushin
Date:October 17th, 2009 05:32 pm (UTC)
(Link)
Нет, классные книжки эти "среды", будучи перекинутая эстетическая вошь, получил от них наслаждение. )
А почему Вы решили, что "не так"?
[User Picture]
From:znichk_a
Date:October 17th, 2009 05:47 pm (UTC)
(Link)
Всё же как-то должно сложиться в единую сказку... как в ПиНе, архетипически: волшебные помощники, путешествие в иное царство и инициация. Я знаю, что бредово звучит, но ни одно ставшее классикой произведение этого не избежало.
Вот, в Братьях, кто там "и так, и сяк", а кто - "дурак", определяется, допустим, волшебный предмет - это слезинка дитёнка, каждый из братьев ее использует по-своему (ну это - так, к слову, просто мне это интересно), в "иное царство" идти за инициацией - Алёше...
Но тут у тебя - всё по кусочкам - правильно и красиво очень, ага, и эстетично - просто великолепно, но в целом сказки - нет. И грустно.
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:October 19th, 2009 07:08 am (UTC)
(Link)
Зело Вы меня на размышления наводите, даже в рассуждения пустилась в своем ЖЖ, перепостив Вас - Вы не обидетесь? Спасибо еще раз!
[User Picture]
From:likushin
Date:October 19th, 2009 07:13 am (UTC)
(Link)
"Режьте меня на кусочки, ешьте меня с маслицем", - знаменитое, но откуда взялось, не помню. Люблю Мыслящих.)
[User Picture]
From:dorota_nikol
Date:October 19th, 2009 08:44 am (UTC)
(Link)
:)

> Go to Top
LiveJournal.com