?

Log in

No account? Create an account
ЧоРТ из БОнБОнЬеРКи - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

June 27th, 2017


Previous Entry Share Next Entry
05:24 pm - ЧоРТ из БОнБОнЬеРКи
Продолжим наконец, дамоспода…
2.
Итак, перед нами пара: Пушкин и Белкин, Александр Сергеевич и Иван Петрович. Пушкин – издатель, Белкин – автор. Достоевский позднее ахнет: «Явиться мiру с «Белкиным» – это значит «решительно появиться с гениальным новым словом, которого до тех пор совершенно не было нигде и никогда сказано». Обычно (я проверял – не раз, не два) эту фразу прочитывают «дежурно», русская пытка допросом на тему – в чём именно гениальность и новизна – остаётся без сколько-нибудь удовлетворительного ответа. Что ж, может парадоксалист, человек известных крайностей Достоевский переусердствовал в оценке повестей? А может, допрашиваемые оказались выпавшими из культурного, так сказать, поля? Или само культурное поле (как «рабство духа») исходит, по капельке выдавливается из очевидно деградирующих в этом смысле поколений?..
Вот, известно, к примеру, что Боратынский, читая «Белкина», «ржал и бился», Кюхельбекер, сидя в одиночной камере Петропавловской крепости, под страшным судом, прочитывая «Станционного смотрителя», «от доброго сердца» смеялся; а Белинский с высоты своей свободы и снизошёл, а не благословил: «Правда, эти повести занимательны, их нельзя читать без удовольствия; это происходит от прелестного слога, от искусства рассказывать; но они не художественные создания, а просто сказки и побасенки» (Выделение моё – О.Л.).
«Сказки и побасенки» – «гениальное новое слово, которого до тех пор совершенно не было нигде и никогда сказано»? Не правда ли – загадка в столь разошедшихся полюсах восприятия текстов, принадлежащих перу бесспорного, кажется, для обоих – Белинского и Достоевского – авторитета, Пушкина.
А с другой стороны зайти – ну, скажите, кому ныне взбредёт на ум «биться и ржать» над «Станционным смотрителем», да и вообще смеяться «от доброты сердечной» над маленькой трагедией первого в истории русской литературы «маленького человека», Самсона Вырина? Кое-кто из «русских критиков», силясь сыскать лазейку из ловушки, затыкает зияющую пробоину в сознаниях интересантов клочком из Пушкинского письма к Прасковье Осиповой (5 ноября 1830): «Мы сочувствуем несчастным из своего рода эгоизма: мы видим, что, в сущности, не мы одни несчастны. Сочувствие счастью предполагает весьма благородную и бескорыстную душу». И вывод: имеются «основания утверждать, что сочувствие несчастью в аристократической русской культуре первых десятилетий XIX века не играло столь существенной роли, какую оно приобретает в разночинной культуре второй половины столетия».*
Да полно! «Бессердечные аристократы», иван-карамазовские (анахронизм-то каков) «муки гордого решения», клятый байронизм, даже так – «аристократы» есть недочеловеки, неполноценные особи, выморочный матерьял?..  Отставив в сторонку «проценты», спрятанные в формуле о «столь существенной роли», спрошу: да разве «эгоистическое сочувствие» несчастным способно стать причиной «смешного» пароксизма? Вообще: эгоизм как причина сочувствия разве само-то сочувствие отменяет? Нет ведь. А как вообще воспринимать литературу (или театр) без со-чувствия? Без должного по правилам игры (а литература и театр – это Игра) со-чувствия… Как при подобных данностях, - если, конечно, пойти на поводу у таких-то вот «русских критиков», - могла существовать Культура столь высокого и даже недостижимого для нас уровня – культура «Золотого века»?..
Снова – загадка.
Есть ещё одна сторона дела, именно: «феномен двойного авторства», или (что то же самое) – «приём подставного автора». Может быть, в них искомые «гениальность и новизна»? Так ведь тоже – нет. Были и до Пушкина «подставные», желающие могут «копнуть» вопрос. Высказывается мнение, что, дескать, спрятавшись в «издатели», Пушкин настолько «удалился» от «автора» Белкина, что… А что, собственно, «что»? А ничего, по сути. Легко привести (с первой полки) Сервантеса с его Сеидом Ахметом бен Инхали («арабским историком»), на поединке между Дон Кихотом и бискайцем, где Сервантес «волшебно меняет рассказчика и ракурс повествования, перенося дело из мира условно реального в мир безусловно фантастический – в тетрадь, исписанную арабскими буквами, по этой-то, иноверческой тетради читатель далее и знакомится с приключениями странствующего безумца» (здесь я себя любимого процитировал, из давних «Портретов в ноябре»). Куда ж дальше друг от дружки – вояка-католик Сервантес и историк-мусульманин Сеид!
Испания, скажете, далека от русской литературы; время Сервантеса – не эпоха Пушкина? И да и нет. Франкоязычная изначала, но и русская (в меру, хотя бы, службы и членства в Академии наук) «Рукопись, найденная в Сарагосе» Яна Потоцкого, которую автор писал и публиковал по мере написания с 1797 по 1815 год, вплоть до самоубийства, она как раз «испанская», и та ещё «шкатулка», куда сложнее простецкой Пушкинской «двухходовки»*. Да и вообще – что это за «гениальность» в «опрощении» Пушкина через Белкина?
Опять – недоумение.
Значит, мы нечто важное утратили, некие смыслы, вложенные в текст автором и понятные его ближним друзьям, верноподданным Литературы, Культуры, для нас стали неочевидны, да что – вовсе исчезли... Или вот ещё вопрос в строку – смеялся ли Достоевский, когда одарил своего Макара Девушкина чтением Белкинских повестей? Ведь всего-то, между «Белкиным» и «Бедными людьми» – пятнадцать лет…
***
Известно, Николай Некрасов, вручая рукопись «Бедных людей» Белинскому – высшему авторитету в отечественной литературе той поры, восклицал: «Новый Гоголь явился!». Белинский, как и положено судии праведному, осаживает вздёрнутого на эмоции поэта: «У вас Гоголи-то как грибы растут». Впрочем, скоро Белинский и сам заголосил: желаю, дескать, видеть этого человека! Приведите ко мне этого человека! Достоевского, разумеется.
Но росли-то, конечно, не «Гоголи», по-маслятошному прирастали «малочеловеки». (Не из этих ли, белинских-то, грибов памятное Курёхинское «Ленин – гриб» выскочило?)
Но как бы там ни было, а Некрасов прав – «новый Гоголь» явился, и явился он, как положено, с новым Башмачкиным. Настолько новым, что и слепорождённому должно быть видно: это – вызов, это –проба бунта «нового Гоголя» на всю литературную «старину»; и бунт этот спрятан под маской маленького человечка с трогательной такой фамилией – Девушкин. Вслушайтесь: Гоголь – Башмачкин, Достоевский – Девушкин… Не только звукопись, но смысловязь: Девушкин – в Башмачкине! И ведь уже по одним только фамилиям персонажей можно, не опасаясь ошибки, судить об отношении авторов – «нового Гоголя» и «старого» – к своим героям, а если войти в текст, то и само слово – ошибка – прочь и навеки выбросишь.
… Время – тезис. Девушкин есть попытка продолжения как развития Пушкинских мелкочиновного смотрителя Вырина** и… (парадокс, но факт!) помещика Белкина; при этой данности Девушкин не может не вступить в антагонизм с Гоголевским Башмачкиным, он и вступает, и отрицает, и низвергает даже, но как? Полунаглец-полумечтатель Девушкин и тянется к Гоголевскому персонажу, и прорастает сквозь него, и в ужасе шарахается от всепокрывающей «шинельной» тени; позднее Достоевский развернёт эту «светлую идею» во всю её чудовищную, таившуюся до поры от взглядов людских мощь, и не оставит до последних своих дней, до «Братьев Карамазовых».
Но – не стану спешить с нагородом выводов, приступлю к допросительному окучиванию дела. Двух персональных дел, по двум канцелярским папкам, или душам, или крысам – тут как кому угодно-с.
Перед нами два титулярных советника – Башмачкин Гоголя и Девушкин Достоевского. Чем заняты по службе в неназванных департаментах? Перепиской бумаг. А что ещё? Башмачкин – целиком и полностью в «каллиграфии чинопочитания» и, сиюминутно, в шинельном вопросе. Девушкин, оставаясь на службе едва не двойником Башмачкина, вне пределов чиновного присутствия – за швейцаровыми рефлексиями на вицмундир, за дубовыми дверьми департамента – вдруг, точно воздушный шарик кто надувает «воздухом свободы», разносится монгольфьерно, и разом, с пары буквально строчек шагает настолько шире своего предшественника, что впору крутнуть кульбит во времени и с высоты «позднего» Достоевского бросить: «Широк человек. Я бы сузил!»
Из дела Башмачкина:
«Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то Бог пошлет переписывать завтра? Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только титулярным, но даже тайным, действительным, надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами…»
Единственный такой вечер – вечер «в честь шинели» – стал для Акакия Акакиевича первым и последним на этом свете. Отчеркну – на этом свете, но не вообще, при двусветности-то мiра сего. И вот человек-человечек, о котором доподлинно известно, что когда сослуживцы, молодые чиновники «подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия», то ведь «ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме»; и разве, «если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?», так вот этот-то человек, эта мёртвая душа, вдруг оживши посреди самой подлинной смерти и осознав наконец всё отчаянье своего положения, огромность – при собственной мизерности – случившейся потери, стала являться по ночам мертвецом «в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели» сдирающего «со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы…» Но мало того: добрался Башмачкин-«младший» (именно так, по-достоевски) до главного своего обидчика, до виновника всех его бед (но вовсе не грабителя) – до начальника департамента, до генерала, до «значительного лица»…
Эпизод с грабежом:
«…Обернувшись, он заметил человека небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, - отдавай же теперь свою!» Бедное значительное лицо чуть не умер».
Но это же бунт, тот самый, которым, по одному из поздних персонажей Достоевского, «нельзя жить», зато из бездны которого можно «расстрелять»! Это как если бы ангел, самый смирный из всего Небесного воинства, занятый только тем, что без конца и без краю переписывал начальное и бесконечное Слово, вдруг, каким-то злым чудом сознал вдруг, поднявши голову от канцелярского стола, что всяким движением, да что движением! – шорохом своего пера ворошит угли в топке Адовых чанов, и тут весь разом сотрясся и переменился в самой сущности своей, и восстал на свершившемся падении!..
«А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник!» (Или – Бога за бороду.)
«И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость».
Жалость?..
Первые и последние слова Башмачкина-«младшего», призрака, и слова «старого» Гоголя.
А вот что Пушкин о Радищеве, в 1836 году, прописал: «Все прочли его книгу и забыли ее несмотря на то, что в ней есть несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предположений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчивые и напыщенные выражения <…> с примесью пошлого и преступного пустословия. Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностию и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви».
Не искомое ли – «где нет любви, нет истины»?..

(Исследуемые возвращаются в камеры, инквизитор удаляется на стогны; спустя время русский допрос пыткой будет, Бог даст, продолжен. Прошу свидетелей не уставать следить за периодической Нотабенью.)

* Изданное посмертно, в 1829 г., описание путешествия Потоцкого на Кавказ в 1797-1798 гг. было известно Пушкину. В «Путешествии в Арзрум», на описании Дарьяльского ущелья нашевсёлый рекомендовал: «Смотрите путешествие графа Я. Потоцкого, коего ученые изыскания столь же занимательны, как и испанские романы». По свидетельству князя П.Вяземского, Пушкин «высоко ценил этот роман, в котором яркими и верными красками выдаются своенравные вымыслы арабской поэзии и не менее своенравные нравы и быт испанские». «Дубровского», «Каменного гостя», «Влюбленного беса» и проч. иные исследователи считают «начинёнными» мотивами из знаменитого романа Потоцкого.
** Коллежский регистратор, нижний чин (14-й класс) по Табели о рангах.

(7 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:gaanaa
Date:June 27th, 2017 06:41 pm (UTC)
(Link)
Главная задача думающего русского человека , чтобы литературные герои под конец его жизни, полностью заместили собою всех знакомых и родню. В его голове.
[User Picture]
From:likushin
Date:June 27th, 2017 07:02 pm (UTC)
(Link)
Главная задача думающего русского человека - не утонуть посреди жизни в политике, что с головой, что без.
[User Picture]
From:gaanaa
Date:June 27th, 2017 07:26 pm (UTC)
(Link)
Политическое движение подразумевает -- мы. А тут бы с собой разобраться.
[User Picture]
From:likushin
Date:June 27th, 2017 07:36 pm (UTC)

Не закон:

(Link)
В нынешнем "российском" либеральном политическом движении (например) "мы" отсутствуют, в нём все - "я".
[User Picture]
From:likushin
Date:June 27th, 2017 07:48 pm (UTC)
(Link)
То есть - все люди усиленно думающие и не могущие разобраться с собой.
[User Picture]
From:gaanaa
Date:June 27th, 2017 08:06 pm (UTC)
(Link)
Я за остальных людей не ведаю. Думаю, что они скорее всего кратковременная галлюцинация ( еще на лет от 1 до 20, (хотелось бы подольше))
данная мне в ощущениях и существующая по мимо моего желания.
Наверное важно для Бога мое личное поведение в такой непростой , и кратковременной им выстроенной реальности.
Я для любимого Существа готов играть во всякие игры. Пока интересно.
[User Picture]
From:likushin
Date:June 28th, 2017 05:18 am (UTC)
(Link)
Твоя идея о кратковременности галлюцинации мне по душе, Мастер. Но вот какая закавыка: даже столь сильнодействующие грибы-галлюциногены как Ленин, ярившийся на кратковременных "говном" (факт известный), не смог выбраться из замастыренного ими трипа живым - так и лежит коматозный бедолага, смотрит бесконечную мыльную оперу, где то одни, то другие начинают плакать и в слезах обретают богатство своё.
Но ты играй - пока молодой, и дольше снов в летнюю ночь ничего в голову не бери. )

> Go to Top
LiveJournal.com