?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

June 27th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
10:42 am - УБИЙЦА В РЯСЕ
Всевидящее Око

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик: салонно-детективная история

 

Случай не создает порочного человека, он лишь обнаруживает его.

Граф Ж. Де Местр, вторя Плутарху

 

«Всюду, где религия является делом “случайного интереса”, “моды”, “салонного увлечения”, или же делом любопытства и развлечения <...> – всюду она низводится и совлекается, она теряет свой духовный ранг и перестает быть религией»*.

Выстоял русский мальчик и офицер Зиновий дуэльный выстрел, смерть свою выстоял и чести – ни дворянской, ни – сугубо – полковой не уронил. И стал он на какое-то время дамским салонным любимцем в «городке К.». За юродивого почитали его по салонам, посмеивались над чудаком люди практические и рассудительные: «Да как же это можно, чтоб я за всех виноват был, <...> ну разве я могу быть за вас, например, виноват?» (273; 14). А Зиновий – точь-в-точь словами тоже отставного и тоже незначительного и чином малого офицера Мити Карамазова (меж ними – до 40 без квадриллиона лет разницы с расстоянием) – отвечает: «Да где <...> вам это и познать, когда весь мир давно уже на другую дорогу вышел и когда сущую ложь за правду считаем да и от других такой же лжи требуем...» [Выделение моё. - Л.] (273; 14)**.

Ликушин представляет себе смеющееся лицо Достоевского на словах о лжи, выдаваемой за правду, вот хоть бы и такое лицо: «... он смеялся, то мрачно, серьезно, скорей проникновенно смотрел, как бы видя воочию <...> Ведь он всегда смотрел особенно. Взгляд его был проницателен, и казалось, что он всё видит насквозь и читает душу».***
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

На одном из многолюдных салонных собраний и подошёл к Зиновию Таинственный посетитель, а там и на бедную, последуэльную квартирку пожаловал. И ещё в другой раз пожаловал, а там и зачастил. Автор «Записок» в меру своего понимания и интереса, выводит за Зиновия: «И сдружились бы мы очень, если б он мне и о себе говорил. Но о себе он не говорил почти ни слова, а всё меня обо мне же расспрашивал. Несмотря на то, я очень его полюбил и совершенно ему доверился во всех моих чувствах, ибо мыслю: на что мне тайны его, вижу и без сего, что праведен человек» [Выделение моё. - Л.] (274-275; 14). Подчеркну: для автора «Записок», таящегося от людей и от Бога молчуна Алексея Карамазова такая зеркальная опрокинутость в образ Таинственного посетителя, к которому будущий Зосима испытывает столь доверительное чувство, крайне важна, а уж формула: «на что мне тайны его, вижу и без сего, что праведен человек», важна в степени, в ней – оправдание Алексея, в мнимом признании «праведности» одного убийцы зарыто столь же «неоспоримое» признание «праведности» и другого, и – неприкосновенность его тайны. «Праведность» эта вполне может быть припиской Алексея к словам Зосимы, но может быть и искренним заблуждением Зиновия. Подчеркну: юношеским и преодолённым впоследствии заблуждением.

... Вот они, мальчишка Зиновий и таящийся убийца 50-ти лет от роду – лицом к лицу и с глазу на глаз. Убийца вопрошает, а автор «Записок», выводит подрагивающей рукою: «Опишите мне, <...> что именно ощущали вы в ту минуту, когда...» решились не убивать и просить прощения за прежнее намерение убить? «Не сочтите вопрос мой за легкомыслие; напротив, имею, задавая такой вопрос, свою тайную цель, которую, вероятно, и объясню вам впоследствии, если угодно будет богу сблизить нас еще короче» [Выделение моё. - Л.] (274; 14).

Зиновий отвечает тем, что «уже во время поединка мне легче было, ибо начал я еще дома, и раз только на эту дорогу вступил, то всё дальнейшее пошло не только не трудно, а даже радостно и весело» [Выделение моё. - Л.] (274; 14).

Это немыслимая правда, Читатель, - о «доме» и о начале: офицер, дворянин, с «капиталом», и вдруг – в ноги ничтожеству, наверно из крепостных, мужику, денщику своему! Вот оно, вступление на единствнную из романных дорог, ко Христу ведущую; это не пред «небесами», чья «бездна звезд полна», на монастырскую клумбу в исступленье некоего восторга повалиться, во всевинящей, надмiрной уединённости своей, - нет, тут совершенно иное! И для автора «Записок» открыта ещё эта дорога, но лишь в боязливой мечте пока; и попытка шагнуть на неё, и не одна попытка, будет сделана Алексеем Карамазовым в этом романе, но ни одна из попыток не удастся ему, «твёрдому на всю жизнь бойцу», - в последний момент и на полуслове от признания задрожит его душа, затрепещет мальчишеское, гордое сердечко, обольётся тяжолым свинцом мертвящей лжи, да так и застынет – надолго, на целые тринадцать межроманных лет...

И говорит вдруг Зиновию Таинственный его посетитель – «вдруг» говорит: «Что жизнь есть рай, <...> об этом я давно уже думаю <...> Я больше вашего в этом <...> убежден, потом узнаете почему. <...> Рай <...> в каждом из нас затаен, вот он теперь и во мне кроется, и, захочу, завтра же настанет он для меня в самом деле и уже на всю мою жизнь» [Выделение моё. - Л.] (275; 14).

Гордыня-то, гордыня! - вопиет Ликушин. Вот, Читатель, - о тщетности человеческого желания увидеть Слово и Рай свой, будто бы, по слову этого «праведника», открывающиеся по первому хотению: «придут дни, когда пожелаете видеть хотя один из дней Сына Человеческого, и не увидите» (Лук. 17, 22).

Ад в Таинственном посетителе затаён, и ад из него, из убийцы затаившегося, глаголет: «А о том, <...> что всякий человек за всех и за вся виноват, помимо своих грехов, о том вы совершенно правильно рассудили, и удивительно, как вы вдруг в такой полноте могли сию мысль обнять. И воистину верно, что когда люди эту мысль поймут, то настанет для них царствие небесное уже не в мечте, а в самом деле» [Выделение моё. - Л.] (275; 14). Так выписывает себе тщету самооправдания другой убийца, автор «Записок», увлекаемый романной своей судьбою к конечности своего горизонта, в котором начертано: «многие придут под именем Моим» (Лук. 21, 8).

Но что же русский мальчик Зиновий? Он, в мальчишеском своём мечтательно-горестном устремлении, восклицает, вопрошая искусителя и друга, и «праведника»: «А когда <...> сие сбудется, и сбудется ли еще когда-нибудь? Не мечта ли сие лишь только?» (275; 14). Поясняю тебе, Читатель, русский мальчик Зиновий затосковал сердечно и мечтательно о том, чтоб сбылось «царствие небесное уже не в мечте, а в самом деле», затосковал, сам того ещё не сознавая, о сведении небес на землю – вот что в Зиновии важно другому русскому мальчику, «агиографу» его, автору «Записок» («жития», - усмехается Ликушин). И напомню, что старец Зосима, рассказывающий эту историю монахам, старикам и мужам зрелым, выводит из неё для них очевидное, именно: с немалого искушения может начаться путь иноческий, с череды искушений; однако мальчишке-записчику сие непонятно, записчик ищет в словах старца иного, ищет объяснения и оправдания себе, скорой идее своей и мечте. И выписывает Алексей ответ Зиновию гостя его, начинающего исповедание своей веры, своей религии – религии убийцы, веры безбожной, земно уловляющей и лукавой: «А вот уж вы, говорит, не веруете, проповедуете и сами не веруете. Знайте же, что несомненно сия мечта, как вы говорите, сбудется, тому верьте, но не теперь, ибо на всякое действие свой закон. Дело это душевное, психологическое. Чтобы переделать мир по-новому, надо, чтобы люди сами психически повернулись на другую дорогу. Раньше, чем не сделаешься в самом деле всякому братом, не наступит братства. Никогда люди никакою наукой и никакою выгодой не сумеют безобидно разделиться в собственности своей и в правах своих. Всё будет для каждого мало, и всё будут роптать, завидовать и истреблять друг друга. Вы спрашиваете, когда сие сбудется. Сбудется, но сначала должен заключиться период человеческого уединения <...> какое теперь везде царствует, и особенно в нашем веке, но не заключился еще весь и не пришел срок ему. Ибо всякий-то теперь стремится отделить свое лицо наиболее, хочет испытать в себе самом полноту жизни, а между тем выходит изо всех его усилий вместо полноты жизни лишь полное самоубийство, ибо вместо полноты определения существа своего впадают в совершенное уединение. Ибо все-то в наш век разделилось на единицы, всякий уединяется в свою нору, всякий от другого отдаляется, прячется и, что имеет, прячет и кончает тем, что сам от людей отталкивается и сам людей от себя отталкивает. Копит уединенно богатство и думает: сколь силен я теперь и сколь обеспечен, а и не знает безумный, что чем более копит, тем более погружается в самоубийственное бессилие. Ибо привык надеяться на себя одного и от целого отделился единицей, приучил свою душу не верить в людскую помощь, в людей и в человечество, и только и трепещет того, что пропадут его деньги и приобретенные им права его. Повсеместно ныне ум человеческий начинает насмешливо не понимать, что истинное обеспечение лица состоит не в личном уединенном его усилии, а в людской общей целостности. Но непременно будет так, что придет срок и сему страшному уединению, и поймут все разом, как неестественно отделились один от другого. Таково уже будет веяние времени, и удивятся тому, что так долго сидели во тьме, а света не видели. Тогда и явится знамение сына человеческого на небеси... Но до тех пор надо все-таки знамя беречь и нет-нет, а хоть единично должен человек вдруг пример показать и вывести душу из уединения на подвиг братолюбивого общения, хотя бы даже и в чине юродивого. Это чтобы не умирала великая мысль...» [Выделение моё. - Л.] (275-276; 14).

Социальная, коммунистская подложка этой «великой мысли» в связке с отрекшимся от Христа христианством, обличению которой Достоевский посвятил десятки страниц своих публицистических выступлений, настолько очевидно выпирающа, что даже лёгкая подретушированность её предвестием, что, дескать, когда-то, по действию «психического закона», по «веянию времени», по некоей земной обусловленности, с окончанием эры «уединённого накопления богатства» «явится знамение сына человеческого на небеси», создаёт лишь иллюзию, навешивает минутный, сдуваемый первым приближением мысли (о религиозном чувстве я уж и умалчиваю) флёр, обнажает истинный, страшный лик этого «проповедника», этого убийцы от «любви». Вот он, призыв и обоснование присутствия «заместителя» и имитатора Сына Человеческого на земли, до Его пришествия: «хоть единично должен человек вдруг пример показать и вывести душу из уединения на подвиг братолюбивого общения, хотя бы даже и в чине юродивого».

Ликушин не раз и не два выставлял пред тобою, Читатель, сколь обрезывающе тонки грани в «Братьях Карамазовых», в этом русском «Откровении», сколь остёр «острый с обеих сторон меч» (Отк. 1, 16), увиденный Апостолом Иоанном****. Достоевский мельчайшим стежком прошивает романную ткань, исподволь выводя пред твои глаза, Читатель, - как, каким образом, какими путями из потаённого ростка «частного», одиночного человекоубийства «по любви» произрастает могучий, уродливый ствол древа всеобщего, совокуплённого убийства, «великая мысль» самоубийственного «всечеловечества», увлекаемого иными проповедниками к фантому «царствия небесного уже не в мечте, а в самом деле». Именно это устремление водит рукою автора «Записок» (мрачно напомню: «жития»), о котором известно, что он «хочет жить для бессмертия» и «если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты» (25;14), в «братья». Именно это влечёт его к фигуре Таинственного посетителя, и мальчишеская восторженность Зиновия проповедью «праведного» убийцы для Алексея Карамазова что бальзам на сердце, ведь он не отличает салонного проповедника Зиновия от православного монаха и старца Зосимы! Но смотри, Читатель, как, верно, и впрямь отталкиваясь от понимания, ясно выраженного в выставленной в начало главки цитате из Ивана Ильина о розни между религией и модой, салонным увлечением, Достоевский распахивает бездну, разделяющую Зиновия и Зосиму: «Вот в таких-то пламенных и восторгающих беседах проходили вечера наши один за другим. Я даже и общество бросил и гораздо реже стал появляться в гостях, кроме того что и мода на меня начала проходить <...> мода действительно в свете царица немалая, в этом всё же надо сознаться» [Выделение моё. - Л.] (276; 14).

Монах Зосима рассказывает о мирянине Зиновии, и для его собеседников очевиднейшая вещь, что они – Зиновий и Зосима – розные лица, что даже личным местоимением «я» их уже невозможно слить в одно лицо. Но это – иноки, старики, мужи, а автор «Записок»? Он увлечён увлечением Зиновия, он влеком мальчишеским чувством, страстью, он выписывает «за Зосиму»: «На таинственного же посетителя моего стал я наконец смотреть в восхищении, ибо, кроме наслаждения умом его, начал предчувствовать, что питает он в себе некий замысел и готовится к великому, может быть, подвигу» [Выделение моё. - Л.] (276; 14).

«И вот однажды, совсем даже неожиданно, после того как он долго и пламенно говорил, вижу, что он вдруг побледнел, лицо совсем перекосилось, сам же на меня глядит как в упор. <...>

- Я... знаете ли вы... я... человека убил» (276; 14).

Ей-Богу, Читатель, когда приходится возвращаться к писаниям «русских критиков», с той или иной степенью ловкости манипулирующих собственным и читательским сознанием, кромсающих романное целое на «идеологические доминанты» и «бульварную детективщину», вторую сотню лет сряду продолжающих шить «Смердяковское дело», нет ничего полезнее для души и ума перечитать Книгу шестую «Братьев» – «Русский инок»! Она и вправду – самый прямой и «по пунктам», ответ дьявольской лжи, нагороженной в Книге пятой, в «Бунте» и в «Великом инквизиторе», только... только ответ надо уметь прочесть! Дискретность мышления, ограниченность видения, тупо вкоренённая догмой неспособность охватить романное целое и целое творческой жизни Достоевского – вот обличительный ответ Ликушина на всю их самоварную позолоту. Точно как автор «Записок», Алексей Карамазов не способен увидеть разницы между восторженным мальчишкой Зиновием (только-только раскрывшим Библию) и иноком-старцем Зосимой, так же «русский критик» не может постичь различия и, в ту же минуту, схватить общее в его творческом развитии, между Достоевским «Преступления и наказания», Достоевским «Бесов», Достоевским «Кроткой», Достоевским «Сна смешного человека» и Достоевским «Таинственного посетителя», «Великого инквизитора» и «Братьев Карамазовых».

Пошагово: Раскольников выводит и публикует теорию убийства «из любви» к человечеству, убивает, затем, мучимый пришедшим сознанием «недогениальности» своей и понуждаемый «святой проституткой» Соней, зовущей к Богу и к покаянию, он идёт упадать на перекрёсток, а с него – в участок; свершив всю череду пыток, Автор оставляет Раскольникова, хоть и за шаг до раскаяния, но всё-таки без такового и вне Церкви; Ставрогин сам (физически) не убивает, довольствуется убиением душ – малолетней и вполне уже зрелых; Ставрогин пишет и распечатывает текст признания в самом страшном из своих «нерукотворных» убийств, отправляется к монаху Тихону, в монастырь; но и здесь Достоевский оставляет героя без церковного покаяния, накидывает на Ставрогина петлю; герой «Кроткой» доводит свою, облагодетельствованную им и по-своему любимую жену до самоубийства; Автор показывает его пишущим признание-анализ совершонного, с атеистической тоскою о «Золотом веке» по Лоррену; герой «Сна смешного человека» убивает себя, «из любви» погубляет целый мир, «инопланетную Аркадию», но «чудом» оставшись в живых, возвращается в мiр сей с «проповедью», с всё той же проповедью «любви», но вне Церкви, без Христа; Таинственный посетитель убивает свою любовь, проповедует «царстие небесное в самом деле», признаётся в убийстве Зиновию, после – «салонно» объявляет себя злодеем и извергом; и здесь дело происходит вне Церкви (весь город провожает гроб, протоиерей произносит «прочувствованное слово», на Зиновия же обращается всеобщая ненависть: довёл, дескать, до смерти «праведного»).

И вдруг, в романном целом «Братьев Карамазовых» убийцей выставляется лакей Смердяков, в любви ни к человечеству, ни к отдельным персонажам не замеченный, книжек не читавший, с «проповедью» если и выступивший, то как шут и в шутовском собрании, что-то начертивший в тетрадке своей, но осталось неизвестным, что именно. Но это, так сказать, вершки, относящиеся к пресловутой «детективщине». «Идеологически» же заявляется, что раз уж «всякий человек за всех и за вся виноват, помимо своих грехов», то ответственность за главное романное убийство необходимо разделить на «всех», то есть на всех жителей уездного городка Скотопригоньевска, даже и непоименованных, далее – на всех жителей романной России, на всех человеков романной планеты Земля... Здесь, правда, дело наталкивается на необходимость «кое-кого» из этих «всех» исключить – так сказать, «идеологически» соображая; и вот, исключают Зосиму, Паисия, двух-трёх пустынников, «милую из Вышегорья с девочкой Лизаветою на руках» и т.д. Ряды «всех» редеют, но это ничего: выделяется группа главных виноватых, в числе которых сам Фёдор Павлович и все его сыновья, прежде всего – «теоретик имморализма» Иван и «практик» Смердяков. Эти, среди всех прочих «равно виноватых», виноваты более других.

И вся эта «бульварно-идеологическая» мешанина объявляется сутью и объяснением высшего достижения гения мировой литературы Достоевского. Парадокс! Но над всей этой, уже не «достоевской», а прямо-таки кафкианской квазиреальностью выторчивает один, заминаемый уже 130 лет сряду листок – «посмертная записка» выведенного в ряд «идейных» убийц Достоевского бедняги-лакея Смердякова, вот она, вчитайся в неё, Читатель:

«Истребляю свою жизнь своею собственною волей и охотой, чтобы никого не винить» [Выделение моё. - Л.] (85;15).

Повторяю: «чтобы никого не винить»! Слышишь ли ты, Читатель, каким, отдалённым ещё, но властным, но угрожающим и несущим очищение воздуха и сознания громом прокатывается откуда-то из глубины времён слабенькое, придушенное эхо одной страшной формулы, высказанной голосом её, формулы, переписчика, автора «Записок», во всей их неоспоримой «житийности», Алексея Фёдоровича Карамазова...*****

 

* Иван Ильин. Аксиомы религиозного опыта. М., 2004. С. 36.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Цит. по: Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского в 3 тт. СПб., Т. III. С. 522.

**** По толкованию Андрея Кесарийского, «мечем обоюду острым называет или учение Евангелия, образующее сердца людей и отделяющее верующих от нечестивых, или же осуждение, отсекающее нечестивых от Церкви». - Св. Андрей Кесарийский. Толкование на Апокалипсис Св. Иоанна Богослова. // Книга о конце мира. СПб., 2009. С. 36.

***** Сравни, у митрополита Макария (Булгакова): «Покаяние, понимаемое в смысле таинства, есть священнодействие, в котором пастырь Церкви, силою Духа Святаго, разрешает кающегося и исповедующегося Христианина от всех грехов, совершенных им после Крещения, так что Христианин снова делается невинным и освященным, каким он вышел из вод Крещения» (Православно-догматическое богословие. СПб., 1883. Т. II. С. 425-426).

 


(14 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:v_i_n
Date:June 27th, 2009 08:31 am (UTC)
(Link)
Очень интересно, Олег, спасибо.
Я совсем не так преставляю себе "Зосиму о о. Зосимы", и Ваше прочтение для меня важно.
А вот Смердякова я вижу и не таким ничтожным, как видете Вы ...с Иваном Ф., но и не таким умным и честным, как представляется Вам. :)
Спасибо и за Ильина, копирую к себе, очень вовремя.
[User Picture]
From:v_i_n
Date:June 27th, 2009 03:48 pm (UTC)
(Link)
Опечатка с недопечаткой...
Зосиму До о. Зосимы;
видИте
[User Picture]
From:likushin
Date:July 8th, 2009 11:58 am (UTC)
(Link)
Вернулся. Прошу извинить запоздалость реакции.)
Кажется мне, что Смердяков (в моей башке) вовсе не ничтожен. Но он и умён, по-своему крепко умён - в этом, думаю, отказать ему нельзя. Впрочем, о Смердякове всё ещё впереди.
[User Picture]
From:v_i_n
Date:July 8th, 2009 02:34 pm (UTC)
(Link)
Рада Вас видеть! По-моему, спешить некуда. :)
Я могла просто среагировать на тон. Что мне Павел Федорович? Я понимаю Ивана!
Но мне его жаль, едва ли, не пуще Митеньки. Страшная жизнь у этого второго из братьев, а чем он виноват?.. Всегда расстраиваюсь, когда думаю об этом.
Я тоже думаю, что С. совсем не глуп, просто ум его не им неразвит, он "практичый". Вы считаете виновным Алешу, а я - Павла, от этого и разный подход к анализу известных фактов.
Я сейчас подумала, Олег, что убийца-то - Федор Павлович!
Это он заставил сыновей буквально спятить с ума - устроил им ежеминутный стресс из-за своего эгоизма и самодурства! Дня покоя не давал! Умер - и за собой потянул, с Вашей версией уж и всех четверых...
[User Picture]
From:likushin
Date:July 8th, 2009 02:46 pm (UTC)
(Link)
По этому поводу стёба было много: самоубийца лупил себя по голове подсвечником - это впечатляет. :)
[User Picture]
From:v_i_n
Date:July 8th, 2009 02:57 pm (UTC)
(Link)
Да, я замечала, что в трагедиях посторонних более всего интересуют подробности: был ли покойный выбрит и какого цвета нижнее белье утопленницы...
Оскар Уайльд только один. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:June 27th, 2009 08:55 am (UTC)
(Link)
Спасибо, как-то все проясняется, вроде... давно недоумевала про круговую поруку "за всех" у Достоевского. Прямо мушкетерско-братковский такой принцип, в итоге которого, как записочный вывод смердяковский - никто не виноват...
Получилась, на мой взгляд, предельно простая система распределения ответственности "перед всеми" - личная ответственность, "за всех" - коллективная, "братская".
[User Picture]
From:likushin
Date:July 8th, 2009 11:59 am (UTC)
(Link)
Прошу извинить запоздалость - отсутствовал. "Братская" только окавыченно.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:July 8th, 2009 12:11 pm (UTC)
(Link)
дааа, давненько) с возвращением)
[User Picture]
From:likushin
Date:July 8th, 2009 01:31 pm (UTC)
(Link)
Всего-то ничего, кажется...)
[User Picture]
From:hoddion
Date:June 27th, 2009 12:38 pm (UTC)
(Link)
Когда я писал о Достоевском, я не заметил еще одного источника для "Карамазовых". Это "Откровенные рассказы странника". Там рассказывается про одного князя, который ударил камергера, и тот на следующий день умер. Затем, через 6 недель, он стал являться князю, а также все другие обиженные им люди. Наконец, и он осознал свои беззакония, исповедался, дал свободу служившим ему людям и пошел скитаться по России нищим, служа по дороге всем бедным. Причем, "лишь только я на сие решился, - рассказывал он, - как тут же кончились беспокоившие меня видения. Я чувствовал такую отраду и сладость от примирения с Богом, что я не могу вполне сего изобразить." Вот здесь я опытно узнал, что значит рай, и каким образом разверзается Царствие Божие внутри сердец наших". Эта запись странника, - действительный факт. А вот запись в романе Достоевского о "таинственном незнакомце", тоже убившем человека и приходившем к светскому еще Зосиме: "Радость чувствую и мир... Разом ощутил в душе моей рай, только лишь исполнил, что надо было... Предчувствую Бога, сердце как в раю, веселится" (ч. II, кн. 6, гл. 2)(Сергей Фудель. У стен Церкви).
"Служа по дороге всем бедным" - Таинственный незнакомец этого не совершил,
и вряд ли собирался. "Исполнил, что надо было"?
[User Picture]
From:likushin
Date:July 8th, 2009 12:03 pm (UTC)
(Link)
Прошу извинить поздний ответ - отсутствовал. "Откровенные рассказы странника" - что это, чьё? Есть ли выходные данные издания. Любопытно очень. И, наверное, ударил князь не камергера, а камердинера.
Таинственный посетитель после убийства вдовы много занимался благотворительностью, об этом в "Записках", в главке о нём есть. Так что - "служил по дороге".
[User Picture]
From:olga_astrahan
Date:May 9th, 2010 04:19 pm (UTC)
(Link)
"Откровенные рассказы странника духовному своему отцу"-без автора:)
ФГУП ««Издательство и типография газеты «Красная звезда»» ,Москва, Хорошевское шоссе,д38. Издательская группа Свято-Троице-Серафимо-Дивеевского женского монастыря. Не помню кто именно, кажется дьякон Андрей(Кураев), довольно критически писал об этом «страннике». Если коротко, то в книге описывается скорее прельщенный человек, чем истинный подвижник.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 26th, 2010 03:50 pm (UTC)
(Link)
Попробую поискать. Спасибо. )

> Go to Top
LiveJournal.com