?

Log in

No account? Create an account
ТРоЙКА-ПиК - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

May 31st, 2014


Previous Entry Share Next Entry
01:03 pm - ТРоЙКА-ПиК
- Тройка, семёрка и туз выиграют тебе сряду, -
но с тем, чтобы ты в сутки более одной карты не ставил,
и чтоб во всю жизнь уже после не играл.
Пушкин. Пиковая дама
Долгие годы Достоевский испытывал судьбу – рядился «Германном», бежал к рулеточным павильонам, ставил, играл, проигрывал, отыгрывался, опустошался в ноль. Пиковая дама, терракотовая беременная смертью старуха, заимствованная Бахтиным в запасниках артефактов Средневековья и «Возрождения», хохотала «мертвецу» Достоевскому в обледневшее, скуластое, неправильных черт лицо. На мёртвом хохоте, разрывая чорную занавеску лихорадочного сна, из бездны надбытия являлось солнце – Пушкин, проливало строфы «Пророка», лучилось тайной, которая больше Литературы и больше компрачикоса Ангела, мастерски выделывающего из иных человецев нечто фантасмагорическое, одинокое, жестоко-талантливое, прожигающее души и умы и сердца – «языком», литературой.
К Пушкинскому юбилею 1899 года надежда декадентов Фёдор Сологуб (псевдоним, маска) отдаст в «Мiр Искусства» статью, где сведутся «концы и начала», где Пушкину будет подыскан «равный» и, более того – «родной»: «Как и при жизни, он кажется равен со всеми, всем по плечу, - но кому же он сроден? Из позднейших один Достоевский мрачно и неуравновешенно подобен ему, все же прочие иного духа».1 Пройдёт ещё несколько лет, и родной декадентам (по жене, Зинаиде Гиппиус) Мережковский объявит, что «таким одиноким личностям, как Пушкин, Гоголь, Л.Толстой и Достоевский» нужен преемник, и преемник уже возрос, и возрос он не где-нибудь на свежем воздухе и на солнце, но «в последней глубине “подполья”», где «открылся неожиданный просвет, - далеко впереди, в самой черной тьме засияло, как ослепительная точка, отверстие из каменных толщ позитивизма в новое небо».2 Преемник этот коллективный, именем декаденты, и в их числе тот как раз Сологуб, «двойник» некогда известного Пушкину с Достоевским графа, а «светел или тёмен» он, этот преемник, от Бога или от сатаны – неважно, и откроется тайна сия после, когда «всё прежнее прейдёт», и новые герои новой «мистики» выйдут из подпольного мрака на свет, и со своим мечом, и меч тот хоть и картонный, однако в нём огни и блески «самых упорных и опасных религиозных исканий».
Auch die Todten sollen leben! – И мёртвые будут жить! Так веровал немец Шиллер, так веруют новые «русские интеллигенты», наследники всего, что только можно наследовать, что свалено вековыми исканиями в тот великий подпол, который зовётся русской литературой.
***
Слово произнесено, литература уподоблена «подполью», и в этой метафоре соединены, по сути, два подпола, два лабиринта, близко сходящихся, совокупляющихся в перверсийном соитии обезумевших терракотовых старух: подпол революционерской «деятельной любви» и подпол душевного эксгибиционизма; проще говоря – «теория и практика» отчаянного восстания, бессмысленного и беспощадного (и непреходящего) бунта. В какие одежды ни рядился бы мятеж, целью его всегда, во все времена, было одно: овладение Природой, тварной и надтварной, и подчинение её себе, что в сознании бунтовщиков тожественно овладению престолом Божиим и совлечению человеком на себя славы и сил и властей небесных и адовых.
Часто спрашивают – кого из реальных людей, возможно современников своих, мог вывести Достоевский в образе признанного идеолога бунтарства, «диалектика» Ивана Карамазова? Спрашивается это у текстов, у истории, у свидетельств, у исследователей, наконец спрашивается, порою, и у меня дурака (а это что к Сатане приставать: есть Бог, или нет?). Выведен ряд претендентов на место Ивана, и в их числе сам Достоевский и, прежде прочих – молодой его друг, многоумный, многоталантливый и вконец заплутавший в трёх соснах «нового религиозного сознания» чудак и красавец Владимир Соловьёв. Меня же всегда (отчеркну: я – отдельночеловек) и куда больше выяснения этого вопроса интересовало другое, важнейшее, интереснейшее: а что, собственно, и кто выведен Достоевским в главном персонаже главной из Ивановых поэм, известном по должности, не по имени (ведь Великий инквизитор – должность, а значит, мундир, тачка, зипун потёрханного подрясника или шитого золотом кафтана)? И ведь вот что: должность, место, кресло, стол, стул, трон – любого, даже самого прекраснодушного и возвышенного, принудят к исполнению обязанностей. Или почти любого: мы ведь, в нашей логической выстроенности, упорядоченности всего и вся, не можем без исключений, они часть нашей «диалектики». Должность, место, кресло, стол, стул, трон губительны для героя, занятие их есть творческий акт суицида: победивший дракона Ланцелот обращается в чудовище (если он, конечно, не Святой Георгий).
Мне бы очень не хотелось, чтобы на прочтении крайних главок перехода от «Высоты падения» к тому, что уже обозначено и даже именовано, а всё ещё не объявлено, у читающего возникло подозрение (а оно у иных, кажется мне, возникло), будто на маску Инквизитора «назначен» граф Лев Толстой. Мне дело это чуть шире представляется; шире персоны, занимающей место, шире рамки портрета, изображающего персону, набрякшего со стены над местом её, которому пусту не бывать. Тут есть иное, куда как важнейшее, на мой взгляд. Важнейшее, потому – по-человечески всеобщее, и по человеческому недоумению не сознанное, не понятое, но оправданное, в тысяче литературных критик на последний роман Достоевского и на целое этого удивительного человека, в той разумеется, степени, в какой живущие способны оправдать – для себя и ради себя – давно ушедшее в области тайны.
***
Напомню о заявленном раньше феномене «литературного воровства», как сюжетной функции, не только от эпизода к эпизоду проявляющей своё наличие как действие, но буквально пронизывающей роман. Достоевский открывает «Братья Карамазовы» предисловием, озаглавленным «От автора». Но кто автор, в данном случае, - сам Достоевский, или г-н Рассказчик романа? Чья маска должна быть выяснена в этом коротеньком тексте? Прямого ответа нет, нет ответа на важнейшее: кто совершает в этом предисловии «акт литературного воровства» – Достоевский у Рассказчика, или Рассказчик у Достоевского? Это первая трудность. (И она никем из «русских критиков» и философов положительно не решена.)
Вторая чуть легче по возможности к разрешению, хотя и подвисает, в силу нерешонности первого дела, на воздухе. Достоевский обращается в Предисловии к «русским критикам», предлагая им дождаться окончания дилогии, прежде чем выносить свои суждения. Достоевский язвит и, язвя, смеётся над этой неумной породой, которая и есть «русские интеллигенты», самозванно ставшие «во главе всего развития русской мысли» (Чернышевский о Добролюбове, и о себе, разумеется). Но что есть «русская критика», как не «литературное воровство»? Критик берёт текст и разбирает его, разбирает из себя, по-своему, сплошь и рядом переворачивая дело «кверху тормашки», часто перевирая, переиначивая, перетолковывая автора, и заставляет паству свою, читателей, уверовать в собственную «правду» о том или ином. «Русский критик» занят тем, что «исправляет подвиг» автора, точно как исправляют подвиг Христа иные из людей Церкви, из людей Государства, или из людей чудовищного сиамского близнеца Государства-Церкви и Церкви-Государства. А то и не-Государства-не-Церкви, и зеркального отражения этого отражения...
Достоевский говорит, что идея ранней его повести «Двойник» светла, а ведь повесть мрачная, с дьявольщиной по углам, с безумием персонажа как безумством Природы. Светла ли идея «Двойника»? Светла, и безусловно светла. Как светла чорная идея «Мёртвых душ», по легенде подаренная Пушкиным Гоголю. Свет её в выяснении присутствия и действия и власти тех сил, которые выясняться-то не желают, а прячутся по тёмным, по затхлым углам и маскируются и рядятся. Достоевский пишет в Предисловии «Братьев Карамазовых», что задача автора – выяснить невразумительного, невидного главного героя, Алёшу. Значит, в нём есть что выяснять, и вовсе при том не непременно, что финал выяснения будет счастливым, против финала «Двойника», и скорее всего и верно что обратно сему!..
***
Итак, «литературное воровство», как сюжетная функция, и «выяснение»; не то же ли начало в последнем, что в первом (как minimum начало)? Что делает Сатана, когда «напоминает» Ивану позабытые им поэмы? Он банально спёр их, «подслушал» и спёр, и выдаёт за своё, а Иван, вдруг вспомнив авторство, восклицает: «Я тебя поймал! <...> это я сам сочинил! Мне было тогда семнадцать лет, я был в гимназии... я этот  анекдот тогда сочинил и рассказал одному товарищу, фамилия его Коровкин, это было в Москве...» (79; 15). Иван выясняет Сатану, выясняет через обличение в «литературном воровстве». Но выходит, что Сатана и «романный Христос» Алёша занимаются одним ремеслом? Факт. А Великий инквизитор, «критически» переосмысливая «творческое наследие» Христа Евангелий, разве не «русский критик» и «литературный вор»? Он, точно Белинский какой-нибудь, сидючи у себя в кабинете и призвав призрак автора, положим, даже Пушкина, объявляет тому, над исписанными сентенцией приговора листами веленевой бумаги: «Не отвечай, молчи. Да и что бы ты мог сказать? Я слишком знаю, что ты скажешь. Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде. Зачем же ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь» (228; 14). Вдуматься: ни Христос, из которого вера Инквизитора имеет генезис и от которого он силится оторваться, а не может; ни Пушкин, в «Севилье» чьего авторства существует этот персонаж (а «Севилья» лишь цитата из Пушкина), не нужны; то есть нужны, но только лишь «русско-критически» исправленными, вот что!
Когда Инквизитор обещает «Христу не того сошествия», единственному автору и хозяину слов, произнесённых «за него» в Евангелиях (не «литературное» ли, прости, Господи, «воровство», о чом ясно дал понять М.Булгаков, в «Мастере и Маргарите»), обещает, что, дескать, «завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли» (228; 14), он именно «русский критик», но и «литературный вор». Он намеревается сжечь Слово! Он «литературно ворует», у того же Гоголя, отдавшего огню второй том «Мёртвых душ», тех самых «Мёртвых душ», присутствие которых в «Братьях Карамазовых» раз от разу проявляется и, казалось бы, так хорошо изучено... Впрочем, на поверку оказывается, что нет, вовсе не хорошо и даже, кажется, дурно. Более того – все попытки осмысления Поэмы «Великий инквизитор», прежде предпринимавшиеся, с непременным обличением Католичества, суть полупустота-полунаполненность стакана, то есть ничто, nihil.
***
Вот, к примеру, что делает товарищ прокурора Ипполит Кириллович в финале своей речи в суде? Он обращается к присяжным заседателям с своей трактовкой знаменитой Гоголевской метафоры, и нисколько при том не стесняется тем, что исходный образ изменён к противному, что он самовольно обращает его против России, что он едва ли не угрожает России, и что это, если не «литературное воровство»?
«Не мучьте Россию и ее ожидания, роковая тройка наша несется стремглав и, может, к погибели. И давно уже в целой России простирают руки и взывают остановить бешеную, беспардонную скачку. И если сторонятся пока еще другие народы от скачущей сломя голову тройки, то, может быть, вовсе не от почтения к ней, как хотелось поэту, а просто от ужаса – это заметьте. От ужаса, а может, и от омерзения к ней, да и то еще хорошо, что сторонятся, а пожалуй, возьмут да и перестанут сторониться, и станут твердою стеной перед стремящимся видением, и сами остановят сумасшедшую скачку нашей разнузданности, в видах спасения себя, просвещения и цивилизации!» (150; 15).
Роман о «литературном воровстве», выходит? И да, и больше этого «да». Объявлялось ранее, что роман этот о суде и судах (мною объявлялось), и он сам, роман то есть, если угодно, есть суд – над всяким из взявших эту книжку в руки и над всею Россиею, над всем человечеством суд. Есть ли противоречие в объявлениях? Разумеется, нет. Если есть воровство, должен быть суд. Но что делать, если в зале суда то и дело совершаются свои акты «литературного воровства»? Ну, те же товарищ прокурора и адвокат соревнуются в трактовках Гоголевской «птицы-тройки», из тех же, замечу, «Мёртвых душ», архетипически, как ни крути, восходящей к Пушкину, и не только и не столько, может быть, через Гоголя, но к его «Бесам»: «Эй, пошел, ямщик!..» – «Нет мочи: / Коням, барин, тяжело; / Вьюга мне слипает очи; / Все дороги занесло; / Хоть убей, следа не видно; / Сбились мы. Что делать нам? / В поле бес нас водит, видно, / Да кружит по сторонам...
Бес, чорт, Сатана. Но разве это не есть князь-кесарь воровского мiра, гений литературы, литературной критики и литературного воровства?
***
Что до Ивана, то для меня важным представляется следующее, взятое Достоевским из живой жизни и непрешедшее на сегодня. Иван намеревается ехать в Европу. Он «едет» в неё. Но, по шкурным и преступным делам (они же «идейные» и чувственные) Иван заворачивает на малую родину, к папеньке, к братцам, к любови своей роковой и братней невесте, Катеньке Верховцевой. Заворачивает и застревает. Все так и думают, что Иван приехал то ли Митино дело с отцом (по наследству) поспособствовать разрешить, то ли невесту у брата умыкнуть. То есть с того и другого поживиться. Именно поживиться есть самое, на мой взгляд, подходящее словечко. Потому Иван, в помыслах своих, давно уже мёртв, и три его «свидания» с Смердяковым есть именно те три дня, в которые Лазарь Евангелий пребывал во гробе. Он лишон лица, как запелёнут, он признаётся Алёше, что намерен покончить счоты с жизнью, «бросить кубок», он, мертвец, «едет» в Европу поклониться мертвецам, но вдруг встречает на улицах уездного русского городка неких других мертвецов, первыми из которых встают Сатана, фон Зон и «переодевшийся» последним «образованный» приживальщик Максимов... И эти «мертвецы» останавливают «мёртвого» Ивана, утаскивают, силятся уволочь его в гроб и, через гроб, во Ад.
И вот ещё что: только под занавес первой части дилогии узнаётся вдруг и мельком, что Иван имел целью не всё вместе здесь перечисленное, шкурное, и не обретение брата и заединщика в Алёше, но встречу с некими «новыми людьми», подготовляющими революцию и антропофагию в ней, то есть торжество смерти. Но Иван не желает торжества смерти, он пытается возмутиться, восстать на неё, мечтает отговорить этих каннибалов от людоедства, от гекатомб, намеревается преподать им теорию «геологического переворота», с отрицанием «жизни вечной» ради жизни «здесь и сейчас», с достижением максимума энергии любви.
Чтобы гордо умереть. Парадокс?..
***
… Сколько столетий Россия «едет» в Европу, а всё никак не доедет. А сколько русская литература туда «едет»! Нет, путешествия случаются, равно как и нашествия с «чудесной» стороны. Путешествия, скажем, на танках в Берлин и Вену. Путешествия как создание «Варшавского блока», как выстраивание промежуточных, нейтральных полос. Путешествия как предложения о Европе от Лиссабона до Владивостока... Но вот ведь что: ни одно из этих путешествий (а времени, с Достоевского, было достаточно) не дало воплощения мечте Ивана. Нет ли в этой очевидности решения хотя бы этой части русского вопроса; не пора ли, наконец, прозреть слепцам и не похерить бредовую мечту окончательно. Потому сколько бы и как бы мы, русские, ни ехали в Европу, окажемся в Скотопригоньевске, и создаётся этот Скотопригоньевск не тем, что мы русские, а тем, что мы «едем в Европу», которая есть матрица всех мiровых Скотопригоньевсков. Такова, думается мне, мысль Достоевского об этом «предмете».
…..
Собственно, на этом завершон корпус «Высоты падения», «эпизодов» её и переходных чортовых мостиков – заметок, статеек, рассказиков, эссеюшек, которые во множестве и как бы волей прихотливого случая разбросаны в (гязькой, сором, пылью) в щелях-зазорах между постановками, сценами главного действа. Завершон эпизодом целого, которому следует ещё состояться, и которое не может состояться без положительной части, утверждающей нечто, может быть, новое и может быть неожиданное для иных и многих.
Так вот эта-то часть, мыслимая (мною) положительно, имеет свой заголовок, и, как знать, вполне возможно будет иметь свои следствия и свою даже историю. Небольшую, глуповатую, но и всё же: по сеньке и шапка.
Итак, вперёд, как воскликнул однажды один известный автор. Вперёд, и флажок нам в руки. А на флажке предлагаю поместить одну фразу, из «общих», из «проходных», из даже никчемных, может быть. Но она ой как понадобится – в пытке хождения по великому Лабиринту. Вот она:
«... Иван – усиленный Раскольников. Люди, которым он сострадает, слишком несамостоятельны, - в этом источник презрения. Сострадание предполагает в сострадающем взгляд сверху вниз, силу его и превосходство. Иван – великий филантроп и великий мизантроп в одном лице [Замечу — отсутствующем, невидимом! - Л.]. Он рассказывает Легенду о Великом инквизиторе. Его рассказ – его лирическая поэма. Он примеряет на себя роль Великого инквизитора, он сам способен выбрать метод инквизиции – устраивать насильственное счастье людей, не любя их и не уважая. Весь Иван в брожении, в духовной болезни. <...> Инквизитор не что иное, как оборотная сторона филантропа, тайного его высокомерия» [Выделил. - Л.].3
Нуте-с, дамоспода, переступим черту известного? Банкую!..

1 Мир Божий. Декабрь 1899. С. 12 (второй отдел).
2 Д.Мережковский. Революция и религия. Собр.соч. М., 2004. С. 204.
3 Н.Берковский. Достоевский в новом театральном воплощении. // Достоевский и театр. М., 1983. С. 376-377.

(4 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 31st, 2014 04:19 pm (UTC)
(Link)
Хороший итог с "высоты падения", а что дальше? где анонс?)
[User Picture]
From:likushin
Date:May 31st, 2014 04:40 pm (UTC)
(Link)
Это русский долго запрягает, а немец прёт на рогах.)
"Лента Мёбиуса", она и пойдёт завиваться.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 31st, 2014 04:51 pm (UTC)
(Link)
Уф... слава Богу; боюсь, что исчезнешь, ага, неевклидово)
[User Picture]
From:likushin
Date:May 31st, 2014 04:56 pm (UTC)
(Link)
Пока времени свободного на пописульки хватает, буду постукивать (да и "Лента" много не возьмёт), но признаюсь, что зов "Абиссинии" всё настойчивее, всё больше власти в нём. :)

> Go to Top
LiveJournal.com