?

Log in

No account? Create an account
ПеЧАТНыМ СЛоВоМ ОБЛОжиВ, или КАК Мережковский Розанову «МоРДУ НаБиЛ» - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

May 26th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
01:05 pm - ПеЧАТНыМ СЛоВоМ ОБЛОжиВ, или КАК Мережковский Розанову «МоРДУ НаБиЛ»
2.
Далее Мережковский пускается в пространные рассуждения об отношении Розанова к браку, в разнице подходов Ветхого и Нового Заветов. Возникает стойкое подозрение, что Розанов был прав, говоря об ущербе «женственности» Мережковского, который хоть и «сущая баба», однако «не умеет родить». (Но «женственность»-то остаётся.)Выход из «половой прострации» у Мережковского таков:
«Но не людьми ли искажено подлинное учение Христа? - Нет, отвечает Розанов, не следует сваливать с больной головы на здоровую. Именно здоровье и благость природы человеческой спасают людей от окончательной гибели, которая наступила бы, если бы они исполнили учение Христа. Христианство лишь постольку и приемлемо, поскольку оно изменяет Христу. В этом смысле, утверждает Розанов, священники лучше церкви, церковь лучше христианства, христианство лучше Евангелия, Евангелие лучше Христа».10         
Сатанинская казуистина: в этом смысле, по обратно-зеркальной, выстроенной Розановым (гениально выстроенной) иерархической последовательности, «лучше» всех окажутся дети священников, вышедшие из семинаристов в «русские интеллигенты» и лукаво оставленные за кадром сентенции. Разве нет? Но разве не верна формула: «Последние станут первыми»? Уверен, что Розанов, попытайся кто прижать его в угол на «трофической цепи», в которой главным из поедаемых выставлен «худший» всех Христос, таких бы словесных тумаков надавал любопытному, такой силы печатным словом обложил, что лучший боцман Русского флота обзавидуется.
Далее следует не то что интеллектуально детская, но прямо младенческая картинка припадания Мережковского к подсунутой «маменькою» Розановым титьке соблазна; Мережковский предстаёт здесь даже не  дурочкой сельской, «не умеющекй родить», а жертвой «педофильских» наклонностей великого трикстекра: «Блажен, кто не соблазняется о Мне. Человечество не могло не соблазняться нечеловеческою прелестью этого единственного Существа, Которого весь мир не стоит, и соблазненное, отдало ему все, что имело, “не возлюбило за Него души своей даже до смерти” и, умирая, пело акафист Иисусу Сладчайшему. Он один сладок и, по сравнению с этой сладостью, весь мир кажется горьким. “От этой сладости весь мир прогорьк”. Воскресение Христа – умерщвление мира, принятие Христа – отвержение мира. По виду Сын Божий приносится в жертву миру; в действительности мир приносится в жертву Сыну Божьему. Это словами из Евангелия не сказано; но последняя тайна всякой религии остается несказанною. Не словом, а мановением поманил Христос человечество к небытию – и на это мановение ринулся мир» [Выделил. - Л.].11
Это как раз о том читателе Достоевского сказано, который, прочитывая о «высоте», на которую вдруг возносится преступник (убийца), ощущает в себе «знание» и «сладость» преступления, которого сам не совершал, но которое готов – во всякое мгновение – совершить; точно его, читателя, не словами на совокупление с «мiром горним и высоким» позвали, а именно «мановением». Имя этого читателя – Василий Васильич Розанов, потому ничего подобного у Достоевского не говорится, но Розанов-то открыл «последнюю тайну» этой «религии», и Розанов есть «пророк» мiра, ринувшегося в последний свой крестовый поход. Так решительно и резко ринувшегося, что и самый-то крест был в спешке не то что позабыт, но, за ненадобностью феатральных притворств, отброшен.
***
Мережковский, может быть, осуждает Розанова? Никак нет-с: «всё – путь», и это великая наука, это «последняя, несказанная тайна религии». И пускай чего-то там не сказано в Евангелии, но ведь Розанов «проник»! Куда, спросится? Пожалуйте:
«Но ежели Христос есть отрицание мира, то одно из двух: или Христос воистину Сын Божий, и тогда отец мира – не Бог; или Бог – Отец мира, и тогда Христос – Сын другого Отца».12          
Сильная штука – «ежели», но ещё сильнее «диалектика»: «одно из двух». Потому сразу ведь возникает подозрение, что «одно из двух» – вовсе не выбор, а «казнить-нельзя-помиловать», уловка; «одно из двух» – это «одно, состоящее из двух». Это тут же подтверждается, и в подтверждении этом Мережковский выступает бездарным, конечно, но всё же учеником Розанова, эдаким Вагнером при докторе Фаусте (подробно об этом см. «Высоту падения» и её «эпизоды»):
«Отсюда последний ужасающий вывод, которого не делает, по крайней мере, не высказывает Розанов, но которого нельзя не сделать. Вывода этого не делает он отчасти по той “мизерабельности”, которая у него не только в наружности, - по самой обыкновенной житейской робости, закоренелой консервативной привычке, не выходит из пределов дозволенного русскою цензурой. Великий Инквизитор снова превращается в Акакия Акакиевича, яростный лев – в смиренную овечку или даже божью коровку, которая при малейшей опасности, притворяясь мертвою, заваливается ножками вверх» [Выделил. - Л.].13            
Логика бес-подобная: Христос не делал, «по крайней мере, не высказывал» того-то и сего-то, но не сделать и не высказать то-то и то-то «нельзя», а значит Христос и сделал и сказал. Заменяем «Христос» на «Розанов» – получаем новую религию «русской интеллигенции».
Но может, логика (моего) суждения не верна? Ведь Розанов тоже «одно из двух»: «мизерабельный лев», Акакий Акакиевич и зверь рыкающий; Розанов известен как двурушник, - жене Мережковского в этом качестве известен, а значит, и ему самому; ведь правда, Зин?
Что-то, словом, не так, и со всех сторон «не так», однако логика увлекает и влечот, власть слова сказанного буквально за власы влачит в область оставленного в умолчании, пускай и «ножками вверх», или, по Достоевскому, «“вверх тормашки”, как говорит актер Горбунов» (80; 15), потому что не завтра, а теперь же «лечу с облаков, потому что завтра жизнь кончится и начнется», потому свершилось: «мир на новую улицу вышел» (97; 14)...
« - Не виляйте же, Василий Васильевич, ответьте, наконец, прямо, кто по-вашему Христос? - спросил его однажды собеседник после долгого и, как всекгда, тщетного спора.
- Как же вы не понимаете? - зашептал Розанов, наклоняясь к самому уху собеседника и боязливо оглядываясь. - Об этом говорить не надо, Христос ведь это и есть Денница... Прости, Господи, мое согрешение!..
И он торопливо начал креститься мелкими частыми крестиками: точно так же он крестится, когда во время домашнего молебна старенький, седенький батюшка Всех Скорбящих подымает Владычицу на руки, а Василий Васильевич, по древнему народному обычаю, для получения наибольшей благодати, согнувшись почти дополу, как будто на четвереньках, пролезает под иконою».14      
***
Пиеску, моноспектакль разыграл Розанов перед «собеседником»-глупышом. Гениально разыграл, почти «бессознательно». Играл как Сатана (персонаж Достоевского) научил, но и переиграл, кажется, на литературном воровстве известного литературного вора. Кстати говоря, отчего-то так происходит, что «русские критики», а среди них философы, психологи и прочие мыслители, бегут точно от чумы сопоставления многажды уличонного в грешке литературного воровства Алёши с профессиональным литературным вором Сатаной? А ведь Алёша ворует у Ивана, у которого прёт и Сатана; Алёша ворует у Зосимы, но ведь и Сатана вор у Бога...
Вот Иван спрашивает Сатану: «Есть Бог или нет?»
Сатана: «А, так ты серьезно? Голубчик мой, ей-богу, не знаю, вот великое слово сказал» (77; 15).
А ведь это именно Денница, это падший ангел говорит «великое слово». Поди угадай – сколько правды в словах великого приживальщика интеллигентного русского безумия Акакия Акакиевича Розанова? Я думаю – ровно столько, сколько нужно, чтобы продолжить балансировку на канате, над двумя безднами разом: бездной личного тщеславия и бездной общественного полу испуга, полу восхищения героем, упрямо отказывающимся прожевать нечто жизнью накопленное и до вечности гниющее во рту.
Мережковский рядом с таким пониманием «последней истины» Розанова, но только лишь рядом:
«Но последняя причина того, что Розанов не делает этого вывода, - не робость, а что-то более глубокое и подлинно религиозное. Он смутно чувствует, что, сделав этот вывод, тотчас бы погиб, провалился бы окончательно, если не в безумие, как Ницше, то в благоразумие, в позитивную плоскость, пошлость и скуку, ту метафизическую скуку, когда вечность делается, как для Версилова, однообразным шарманочным “мотивом из Лучии”, как для Свидригайлова – “закоптелой баней с пауками по углам”. Розанов отрицает Христа, но этим отрицанием только и живет, и дышит, и движется. Хочет уйти, отступить от Него навсегда, порвать с ним последнюю связь, но не может и опять возвращается, приступает, пристает к Нему, вглядывается в Него все пристальнее, как будто чего-то ждет от Него, как будто чувствует, что есть в Нем какая-то загадка, которую ему, Розанову, не дано разгадать. “Меня всю жизнь Бог мучил”, - говорит один из героев Достоевского. Меня всю жизнь Христос мучил, мог бы сказать Розанов. И каждый раз, когда он готов отречься от Христа окончательно, безвозвратно, в последнюю минуту слышит он знакомый и чуждый зов: Савл, Савл, зачем ты гонишь Меня? Трудно тебе прать против рожна. Умом прет против рожна, отрицает и ненавидит Христа, а сердцем влечется к нему неодолимо и кажется, повторяю, вот-вот упадет к ногам Его и воскликнет: Господь мой и Бог мой!»15     
***
Мережковский отодвигает от Розанова безумный конец Нитше, безумный суицид Свидригайлова, возводит Розанова в «Савлы», в избранные. Но всё это не более чем домыслы Мережковского, откровения о «невысказанном». Другое здесь, в этом периоде, представляется важным для понимания сути «нового религиозного сознания» Мережковского и таимого, игрового, театрального сатанизма (как «тоже пути», по Бердяеву) Розанова, именно: выход и отказ возвратиться «в благоразумие, в позитивную плоскость, пошлость и скуку, ту метафизическую скуку», прямо говоря – в Церковь, в Православие, в Русский мiр, потому как всё это «порождения ехиднины» и «царство Антихриста». Мережковский наконец «сумел родить», вняв насмешливому призыву Розанова. Удивительно – родить-то родил, но верным, против Розанова, остался:
«Всякое слово и хула, которое произнесут люди на Сына Человеческого, простится им, - не сказано ли это о таких именно отступниках, как Розанов? Ведь он делает то, что делает, - не во имя свое и не по воле своей; и не столько сам делает, сколько это делается с ним. Вот почему не с него это спросится, а с тех, кто довел его до этого».16         
Банально, на ведь всё то же: «среда заела»! - скучный русско-интеллигентский и «социалистский» мотив. Как это в русских народных сказках, когда герой попадает в инфернальные дебри: «Сначала накорми, а после спрашивай». Хотя бы это: «кто довёл?» Кто довёл Первого Ангела до падения? Кто довёл Адама и Еву до Врат изгнания? Кто виновник парадоксальной «веры» тех, «кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны»? Кто виновник хождения легенды (хотя бы легенды) о том, что «был /Убийцею создатель Ватикана», Бонаротти? (См.: Пушкин. Моцарт и Сальери.) Кто первопричина создания телескопа Хаббл и ядерных бомбардировок? Хотя бы так, так – остро и зло и отчаянно?.. Или правда то, как Достоевский разглядел в графе Льве Толстом: «Виноватых не оказалось: все обвинили себя безусловно и тем тотчас же себя оправдали» (52; 25)? Вправду «нет виноватых», как выводит «Христос» «Братьев Карамазовых» и «Христос» русских интеллигентов Алёша?.. С кого спрашивать, с кого и кем спросится, и спросится ли когда?..
А ведь это вправду страшно – провиденное Достоевским: «Представить себе, что бы было, если б Лев Толстой, Гончаров оказались бы бесчестными? Какой соблазн, какой цинизм и как многие бы соблазнились. Скажут: “Если уж эти, то…”» (222; 24).
***
Так суд ли это, у Мережковского, над Розановым, будто бы выясненным наконец в его отступничестве, или нечто иное, двоящееся, по канону «Братьев Карамазовых», - не хула, но хвала?
«Отступление Розанова, неизбежное следствие всего исторического христианства, обнаруживая скрытую, но всегда существовавшую антиномию Ветхого и Нового завета, Отчей и Сыновней Ипостаси, показало непреступаемые мистические пределы христианства. Не во имя свое, а во имя Отца Розанов восстал на Сына. Но ежели некогда Отец возлюбил тех, кто восстал на Него, как Иов, боролся с Ним, как Иаков, может быть, во имя Сына Грядущего, то и Сын Пришедший не возлюбит ли тех, кто восстает на Него и борется с Ним, во имя Отца и, может быть, Духа Грядущего?»17
Что скажешь? Дикая смесь литературной критики и великоинквизиторства, и держится вся эта веровательная сослагательность только лишь на «может быть», то есть на самой себе. Крепкое основание. Но тайна должна быть, преемству должно проявиться! Прореклось ведь: «И братья меч вам отдадут...»
«Недаром Вл.Соловьев не кому другому, как именно Розанову, открыл свою самую святую и несказанную тайну о “религии Св.Духа”; и недаром Розанов хотя сам не понял этих слов, но запомнил и передал их нам, как самое глубокое и загадочное в своем великом противнике».18 И – «провозвестие», парафраз и «литературная кража» знаменитого «бýди, бýди!»: «Розанов не мог бы войти ни в одну из настоящих поместных церквей христианских; но в грядущую, вселенскую церковь он должен войти».19
Меньше чем на чин святого пророка для Розанова Мережковский не соглашается. «Розанов – наш» твердит Мережковский. Чей – «наш», спрашиваю. «Наш» – хилиастов, пост-социалистов, сверх-анархистов, человеко-богов, - отвечает Мережковский. «Почему Апокалипсис, как признается сам Розанов, есть возвращение Нового завета к Ветхому, конца к началу – откровение не только Сыновьей, но и Отчей Ипостаси – величайшее утверждение мира, плоти, земли? Почему предсказано в Апокалипсисе не только “новое небо”, но и “новая земля”? Почему грядущий Иерусалим сходит с неба на землю? Почему будет “царство святых на земле”? На все эти вопросы ничего не мог бы ответить Розанов. А между тем ответ на них примирил бы его со Христом».20         
Мережковский самонадеян: и за Розанова решил, и за Христа; но главное – за того беса, который в Розанове во всю жизнь его сидел, и не приживалой каким, а самым настоящим и единственным, «поместным» хозяином. «Примирение» Розанова означало бы мгновенный конец его литературной и литературно-воровской карьеры. Но Мережковскому Розанов необходим – в нём власть, в нём сила, та сила, о которой Мережковскому остаётся только мечтать, потому – Розанов сумел «родить», а Мережковский так и остался ложно-беременным, дурочкой-психопаткой с «грядущим».
«Отступление Розанова – не только неизбежный вывод прошлого, но и необходимая предпосылка будущего. Если бы не отступил он или, вернее, не оступился на великом рубеже, отделяющем христианство от Апокалипсиса, то не было бы и тех, которые переступят этот рубеж. Если бы не разделил он Отца и Сына последним разделением, то не было бы и тех, кто соединит их последним соединением, кто исповедает нераздельную и неслиянную Троицу – Единого в Трех и Трех во Едином.
Казнь Розанова в том, что огромная религиозная сила его остается почти бездейственной. Друзьям церкви он кажется отступником, врагам ее – изувером, а большинству равнодушному – просто юродивым».21     
Самое замечательное здесь – «друзья церкви». Это больше чем «друзья народа», самую малость, чуточку, но больше. Это движение вперёд, «вверх по лестнице, ведущей вниз». Или, если угодно, по ленте Мёбиуса.

1 Д.Мережковский. Революция и религия. Собр.соч. М., 2004. С. 196-197.
2 Там же. С. 197.
3 Там же. С. 197.
4 Там же. С. 197.
5 См., например: «В.Розанов в 1914 году, во время процесса по делу Бейлиса, утверждал, что евреи действительно используют в своих религиозных ритуалах человеческую, христианскую кровь». - А.Кобринский. Дуэльные истории Серебряного века. СПб., 2007. С. 324.
6 Д.Мережковский. Революция и религия. Собр.соч. М., 2004. С. 197-198.
7 Там же. С. 198.
8 Там же. С. 198.
9 Там же. С. 198-199.
10 Там же. С. 201.
11 Там же. С. 201.
12 Там же. С. 201.
13 Там же. С. 201.
14 Там же. С. 202.
15 Там же. С. 202.
16 Там же. С. 202.
17 Там же. С. 202.
18 Там же. С. 203.
19 Там же. С. 203.
20 Там же. С. 203.
21 Там же. С. 203.

(8 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:bakinez
Date:May 26th, 2014 12:06 pm (UTC)
(Link)
Не кажется ли Вам, что в нарисованном Вами портрете Розанова, портрете как мне думается весьма правдивом, хотя лично для меня и весьма неожиданном, проступают черты Николая Ставрогина?
[User Picture]
From:likushin
Date:May 26th, 2014 03:49 pm (UTC)
(Link)
По мне, так "мизерабельность" в нём скорее Петрушку Верховенского выдаёт.
[User Picture]
From:bakinez
Date:May 26th, 2014 04:06 pm (UTC)
(Link)
Пожалуй Вы правы. Ставрогин, хоть Христа и отрицал, но бесовщиной своей мучился, покаяться даже прилюдно хотел в грехах своих тяжких. Ваш Василь Васильич (думаю, что он гораздо ближе оригиналу, чем тот, которого Огонёк в перестройку пиарил) вряд сподобился бы на подобное. Он со своими бесами похоже ужился полюбовно...
[User Picture]
From:likushin
Date:May 26th, 2014 04:11 pm (UTC)
(Link)
А Вы, случаем, не знаете - Огонёк той поры где-нибудь в тырнетах оцифрован?
[User Picture]
From:bakinez
Date:May 26th, 2014 04:19 pm (UTC)
(Link)
К сожалению, сие мне неизвестно. Но очень может быть, что на торренте какой-нибудь из фанатов мог Огоньки те залить.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 26th, 2014 04:21 pm (UTC)
(Link)
Ладно, пороюсь. Перестройка - это с 1985-го?
[User Picture]
From:bakinez
Date:May 26th, 2014 04:33 pm (UTC)
(Link)
Скорее с 1986-го
[User Picture]
From:likushin
Date:May 26th, 2014 04:34 pm (UTC)
(Link)
Ага. Понял. Благодарю.

> Go to Top
LiveJournal.com