?

Log in

No account? Create an account
ПРаВиЛА к ИСТРеБЛеНиЮ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

May 11th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
03:21 pm - ПРаВиЛА к ИСТРеБЛеНиЮ
Русская интеллигенция – лучшая в мiре.
М.Горький
Из мыслей «на русских полях», вроде внеочередного «эпизода» к «Высоте падения»...
Когда Мережковский говорит о Петре Первом как о «первом интеллигенте» в России, он тем самым утверждает «царское родословие» русской интеллигенции, которая, если принять подобный «генезис», должна бы отмечать теперь «300-летие Дома Пророковых». Ну, или «Просвирниных», по крутой семинаристской закваске, на которой взошли каменные хлебы дворянско-разночинной средины русского общества.
У Мережковского «царское родословие» интеллигентов – это «новая любовь», «новая вера», «новое знание», «новое религиозное действие», «новое спасение» в грядущем будто бы «Царстве Духа», грядущем не «где-то там в Небесех», а на земле, в «новой», набрякшей над мiром истории. Таковы «секрет» и «тайна», полуоткрытые Мережковским, как из-за приотдёрнутой занавески полуоткрывают нечто соблазнительное. «Колумб» Мережковский готов «вести», с ним на хилиастический поход полусоглашается Н.Бердяев, с Бердяевым ещё иные, и язвительный Розанов где-то рядом, и он ворчит и дразнится, и Мережковский подзуживает, торопит: «уже нельзя только говорить, а надо говорить и делать вместе, где доказывать значит показывать».1 На дворе 1905 год, и дело идёт к показыванию народом и народу «кузькиной матери», то есть к свержению монархии в России, к устранению от власти и физическому уничтожению династии, наследующей, софамильной Петру Великому. Мережковский торопится отменить Романовых, как «не-интеллигентов» и «антихристов», созидает Петру новых наследников, новых аристократов, новых дворян, теперь уже совершенно свободных, готовых творить нечто доселе небывалое, неслыханное, «медно-всадничное», и при том «истинно во Христе». В этом стремлении Мережковский прикрывается сослагательным Достоевским, беря на себя смелость утверждать, что «русское самодержавие должно бы ему [Достоевскому. - Л.] казаться прямым и широким путем в царство Антихриста».2
Каково было бы изумление Мережковского, узнай он, что возведя Достоевского в чин «пророков» истребления русской монархии, он заново свёл его с «тайнознатцем» Пушкиным, а сам стал на одну, «высшую», ногу с «деспотами».
Деталь... В крайней главке «Высоты падения» сказано было, что за сто лет до Мережковского русское дворянство пользовалось свободой выражения всего спектра мнений, и вот тому свидетельство: в 1820 году «Петербург был полон людей, велегласно проповедующих правила, которые прямо вели к истреблению монархической власти. <...> Ни один из них не был потревожен. <...> Дотоле никто за политические мнения не был преследуем, и Пушкин был первым, можно сказать, единственным тогда мучеником за веру, которой даже не исповедовал» [Выделил. - Л.].3
Пушкин не исповедовал этой «веры» точно так же, как не исповедовал её, вопреки прилогам Мережковского, Достоевский. И тем не менее, по знаменитой формуле – «ты Царь, живи один», Пушкина отправляют в «царскую» ссылку. Проповедь «правил истребления» тем временем продолжилась, ряды проповедников умножались, «вера» крепла, дело мало-помалу продвигалось к развязке.
***
Иванов-Разумник, фиксировавший, что «идеалисты конца XIX века, эти русские романтики, были вполне последовательны, когда выставляли на первый план своего мировоззрения “мистический анархизм”, заимствованный от Достоевского»4, мог держать на уме именно Мережковского, который облыжно вывел в Достоевском Бакунина, и уверял, что из представлений Достоевского об «антагонизме исторического Христианства» получается «для самого Достоевского неожиданный, но неминуемый вывод: совершенное отрицание всякой внешней государственной власти, всякого земного царства, во имя единого Царя царствующих и Господа господствующих, совершенная анархия, конечно, не в старом, поверхностном, социально-политическом, а в новом, гораздо более глубоком, религиозном смысле, всемирная анархия как путь ко всемирной теократии, безвластие как путь к боговластию».5
Запутавшийся в собственных ногах плясун на протянутом над бездной канате, Мережковский и Пушкину возражал, на сей раз в том, что последний «сравнивал Петра с Робеспьером и в петровском преобразовании видел “революцию сверху”, “белый террор”»6. Увы Мережковскому: история прояснила, что Пушкин прав и Достоевский прав, а Мережковский – нет; что Медный всадник оказался одним из всадников Апокалипсиса, и поднявшие и понёсшие Зверя-Вия интеллигенты ужаснулись аппетиту чудища, потребовавшего любовную гекатомбу в десятки миллионов голов. «Маленький человек», мелкий какой-нибудь чиновник, студент, художник, юрист и семинарист, поручик и инженер, преподаватель чего-нибудь «классического» и читатель всего, что можно хотя бы до середины прочесть, получив обиду, утративши вдруг вожделенную какую-нибудь шинель или мундир подрясника, картуз и пенсию, вдруг восставал привидением Калинкина моста (см.: «Шинель»), начальником гномов (см.: «Вий»), обряжался в толстовку и в жолтую блузу, в кожанку и опортупееный френч, подымал Русь к топору, а Европу к восхищению престарелого учителя молодечествующим учеником. Существо мягкое и податливое, честное и добролюбивое, легко пугающееся всякой тени и только по достижению высоты испуга обретающего бесстрашие, оказалось самым кровожадным, коварным и подлым из сынов человеческих.
Мережковский выбалтывает поразительное свидетельство, настоящий перл самодиагностики: «Сила русской интеллигенции – не в intellectus'е, не в уме, а в сердце и совести. Сердце и совесть ее почти всегда на правом пути; ум часто блуждает. Сердце и совесть свободны, ум связан. Сердце и совесть бесстрашны и “радикальны”, ум робок и в самом радикализме консервативен, подражателен. При избытке общественных чувств – недостаток общих идей. Все эти русские нигилисты, материалисты, марксисты, идеалисты, реалисты – только волны мертвой зыби, идущей с Немецкого моря в Балтийское» [Выделил. - Л.].7           
Сердце и совесть без ума? Истинная правда. «Добрый человек» стал профессией, художник лишился взыскательности, ремесленник – ремесла; поспешивший к пожару брандмейстер не знает, как подать спасительную для гибнущих воду; спасатель на море лупит жертв кораблекрушения багром по головам; сантехник, явившийся на протечку в профессорскую квартиру, пускается в виттову пляску, и сам не замечает, что пляшет по колено в крови...
«Мёртвая зыбь» от «богоищущего» Мережковского, «надо спасаться, а спасаться нечем» не меньшего в «богоискательстве» Розанова, или вот – от совершенного интеллигента Лейбы Троцкого: «Ни войны, ни мира, армию распустить».
И ведь это не самооговор из протоколов «сталинских» процессов, но большее: Welch ein Schund von Comödie ist das – это ещё одна пакость из комедии русского беснования, обозначенной Достоевским как дьяволов водевиль. Итогом безумия, апогеей и торжеством дан, на исходе ХХ века, писатель без писаний в романе г-на Маканина «Андеграунд, или герой нашего времени» – обративший себя в идиота без идиотизма, в животное до зверства, в ничто, блуждающее по лабиринту пустоты.
Впору задуматься, но – чем?
***
Экскурс в сердцевину «Пушкинской» эпохи...
Утром 14 декабря 1825 года, прежде ещё, нежели началось движение мятежных батальонов на Сенатскую площадь, от руководителей «Тайного союза» к графу Михаилу Сперанскому (вот уж кто кандидат в «первые русские интеллигенты») был направлен вестник – с объявлением о приготовленном перевороте и предложением войти в число членов «регентства», или «Временного правительства». В министерские кресла фантастического этого органа заговорщики предполагали усадить что-то около дюжины «авторитетных государственных деятелей» с «либеральной репутацией»; среди таковых стоит назвать имена генералов А.Ермолова, Н.Раевского и... митрополита Филарета. Непременным условием для успеха нового учреждения счастьефикаторы России выдвигали следующее: при Временном правительстве «должен был находиться один избранный член тайного общества и безослабно следить» за всеми действиями «регентов». «Серый кардинал» – так принято называть «должность» главного, по сути, строителя, мастера, архитектора, кукловода, инквизитора.
Но что отвечал Сперанский посланнику «конклава», как и чем принял соблазн? Участник заговора Д.Завалишин (безумец, ряженец и провокатор) утверждает, что слова Сперанского были таковы: «С ума вы сошли, разве делают такие предложения преждевременно! Одержите сначала верх, тогда все будут на вашей стороне».
 Ответ философа и интеллигента, и неважно, может быть, прозвучали эти слова на самом деле, или были приписаны Сперанскому известным мистификатором, потому в них весь Сперанский и раскрылся – по своему, «мефистофельскому», девизу: «Я желал делать добро, но не желал делать шума, ибо чувствовал, что шум не делает добра, как и добро не делает шума». Как брандмейстер не тушит пожаров, как спасатель не подаёт руки тонущим, как писатель не пишет, а богоискатель отрицает Бога. Это и есть антихристова печать – не клеймо на лбу подвергнутого лоботомии, а именно это: «С ума-то вы, голубчики, сошли, но одержите сначала верх!»
Мерещится мне, дураку, что нечто подобное мог и должен был сказать брату Ивану недоучившийся гимназист и кумир «русских интеллигентов» Алёша Карамазов. Потому ведь Иван с ума-то успел сойти, а верха над ненавидимым папенькой-поросёнком не одержал, «передовым мясом» понадеялся обойтись, чужими руками жар наследства загрести, а заодно философию свою в живой жизни утвердить. И девиз Сперанского вполне подходит тишайшему из «богоискателей», по совместительству отцеубийце. Но ведь и то верно, что, как утверждал один философ, «свиньи созданы для того, чтобы их ели, - мы едим свинину круглый год. Следовательно, те, которые утверждают, что все хорошо, говорят глупость, - нужно говорить, что все к лучшему».8
***
«Теоретическому» (мною воображаемому) читателю Достоевского известно, что Иван Карамазов приезжает в Скотопригоньевск, имея ввиду наследство, права на которое весьма и весьма иллюзорны, во всех смыслах сомнительную женитьбу на чужой, братней, невесте, но главное – вербовку из таинственного кружка «новых людей» адептов «геологического переворота», политической и философской концепции, которая должна позволить принявшему её человечеству устроиться в «идеальном государстве», обойдя соблазны «антропофагии». Нетрудно понять, что все цели и все желания Ивана, каждое в свою меру, разумеется, однако именно все преступны, а оттого сокровенны. Что до концепции, или теории, то она жанрово оформлена как «поэма», и действующим лицам романа, за исключением одного существа, остаётся неизвестною; вне интереса Сатаны и напоминания от него она, верно, так бы и осталась «тайной», вроде той, что, по известной Речи Достоевского, унёс с собою Пушкин. Конечно, «Геологический переворот» пребывает в густой, дымно чадящей тени «Великого инквизитора», от «Переворота» читателю достаётся лишь фабула, общее представление, слепок посмертной маски с лица автора-рапсода, но выражение этого лица не менее гениально, чем данное в его личном, авторском исполнении.
Иван намеревался пропеть «Геологический переворот» в кружке, куда никто, вероятно, из числа протагонистов первого романа дилогии не входит; исполнение обещало быть не менее вдохновенным, чем в случае с интимно, с глазу на глаз пропетым «Великим инквизитором». Но вот вопрос: отчего Иван рассказывает Алёше именно тупиково-людоедского «Инквизитора», а не мирно-любовный (в теории), открывающий всемiрную перспективу «Геологический переворот»; не оттого ли, что Алёше суждено пойти «антропофагической» дорогой, начав с убийства отца и окончив попыткой цареубийства, как прелюда гекатомбы в миллион и более голов?
Далее. Ни одной из поэм Иван не записывает, как будто это не художественные произведения, а нечто подрывное – разом прокламация и апокриф, разом против Государства и против Церкви, против Кесаря и против Христа. В отказе от записи не досужий вымысел Достоевского, но знание им практики революционерства. В уставе Южного общества «декабристов» Пестеля одним из первых требований было: «не иметь ничего писанного».9 Конечно, «писанное» было – та же «Русская правда», «конституция», схороненная на погосте и выданная автором, когда всё уже было потеряно, и впереди, через петлю виселицы, мерещились «вечность» и «история». Но вот что: закон писателям не писать был провозглашон, а закон есть закон это главное.
По «закону», неписанным был и «план» мало кому ныне известного г-на Сунгурова (1831 год), выдававшего себя за «декабриста», будто бы спасшегося на чердаке (sic), спустя годы устроившего, с целью «революции», тайный кружок среди студентов Московского университета.10 Традицию подхватил Чернышевский. Спустя ещё три десятка лет, в год отмены крепостного «права», он строчит и распространяет подмётные письма, и эта «игра в конституцию» (как писал Герцену К.Кавелин) пользуется «громадным успехом» в публике: «под носом у полиции они преспокойно разгуливают по всему городу [Санкт-Петербургу. - Л.], переходя из рук в руки» (свидетельство профессора А.Никитенко). Чернышевский рассчитывал на общее восстание, которое должно было вспыхнуть весной 1863 года. Вот выдержка из инструкции Чернышевского «новым людям»: «Пропагандою будет заниматься каждый, в ком есть убеждения. На людях особенно сильных умом и характером лежит еще другая обязанность организовать и дисциплинировать движение. Они должны составлять комитеты, которые систематически руководили бы партиями. Главные правила тут: 1) не должно ничего вверять бумаге, не иметь ни списков, ни протоколов, ничего подобного, чтобы не было материальных улик. Все дела должно вести изустно; 2) никто из членов партии не должен принимать ничего важного, иначе как сообщив свое намерение комитету своего города» [Выделил. - Л.].11    
Никаких улик это правило истребления твёрдо усвоил Иван Карамазов.
***
Однако вовсе не писать «русский интеллигент», не достигнув высоты падения (как герой Маканинского «Андеграунда»), не может. Ленин, к примеру, станет писать «чернилами» из коровьего молока. Но традиция «тайнописи» возникнет задолго до него, с «декабристов»: «Важным следствием установки на пропаганду было присутствие в отрасли Рылеева значительного числа литераторов. Помимо главенства в Северном обществе, Рылеев занимал видное место в Вольном обществе любителей российской словесности и являлся центром собственного литературного кружка, объединявшего авторов альманаха “Полярная звезда”. Границы между литературным кружком и тайным обществом оказались очень зыбкими, и попадавшие в орбиту кружка литераторы так или иначе вербовались потом в тайное общество».12 Важно, что в отличие от других столичных ответвлений смоковницы «декабризма», где не редкость были представители аристократических родов, вроде графа Бобринского, внука Екатерины Великой и Григория Орлова, князя Суворова, внука знаменитого полководца, и прочих, «большинство “рылеевцев” по своему социальному статусу принадлежали к тому “предразночинному” слою, который в жестко стратифицированном Петербурге выделился и обособился значительно раньше, чем в Москве и провинции», и куда «входили представители творческой и научной интеллигенции, низов “просвещенной бюрократии” (преимущественно из “гуманитарных ведомств” – Министерства просвещения, Дирекции императорских театров и т. п.) и некоторой части просвещенного купечества <...>, мелкопоместные и беспоместные дворяне – очень часто выходцы из провинции, представители “деклассированных” и “игрою счастия обиженных родов” <...>, а также “дворяне в перспективе”».13 В «рылеевцах» не было выучеников семинарий: эти придут в «русскую интеллигенцию» позднее, но ждать осталось недолго. «Петрашевцы» же, «интеллигенты» 1848-49 годов, практически на 100% воспроизведут «рылеевскую» страту.
Это что касается писателей и писания «прокламаций», явных, или, что чаще случалось – сквозь цензуру, «меж строк», и в этой части к «поэмам» Ивана Карамазова можно выстроить целую очередь «предшественников», одни только Зайцевские «Отщепенцы» чего стоят. Но что до «отречонных книг», или апокрифов, чтением и толкованием которых увлекался Алёша Карамазов, и в которых, судя по «Великому инквизитору», был силён брат его Иван, тут дело вдвойне интересное. В одном из еретических писаний, в «Деянии Филиппа», сказано было, в частности, что мiр «произошел из-за ошибки. Ибо тот, кто создал его, желал создать его негибнущим и бессмертным».14 В этом-то, может быть, и есть тайна «воскрешения», в осуществимости которого Алёша уверяет Ивана, а следом – наивных, доверчивых школьников, «апостолов» своих. А главное в этом, в «апокрифическом»-то смысле, что Достоевский наверное знал об одном современном ему, из внутрицерковных, событии: «У живших в уединении монахов практиковалась и письменная исповедь. Правда, ее допустимость оспаривалась, поскольку письмо могло всегда попасть в чужие руки. По этой причине митрополит Филарет в 1864 г. выступил в открытом письме против письменной исповеди. Впоследствии этому письму был придан характер закона».15   
Закон к закону... Печать эпохи.
Иван одинок, как одинок Таинственный посетитель Зиновия-Зосимы. «Русские интеллигенты» и «русские критики» – все как один уверены, что Таинственный посетитель пред Зиновием (ещё не Зосимой) «исповедуется», и «исповедь» его обращена к Богу и Бога достигает, и так уж достигает, что «раскаявшийся» убийца тут же решает Зиновия жизни лишить. О том, что Иван в «трактирных главах» исповедуется пред не имеющим чина Алёшей, тоже говорят, и твердят, что Алёша «русский инок», но о том, что Сатана принял прокламацию «Геологического переворота» именно как литературную исповедь Ивана, об этом как-то не догадываются. Принять-то принял, но греха не отпустил (Иван стесняется «Переворота», как «давнего грешка»), и не простил, потому этот «бог» ни прощать, ни отпускать не умеет. Но ведь это и есть суть «литературной исповеди» – открытие души не Богу, а «человечеству», или, за «уединением» автора, «князю мiра сего». Как Алёша пишет открытые, вероятно, следствием (спустя 13 лет после событий первого романа дилогии) записки с заголовком «Из-житие» старца Зосимы. Но в этом, может быть, надежда на спасение Ивана, против писателя-деятеля Алёши (автора приложных «Записок», как попытки самооправдания и самоисповедования). Ведь и такая перверсия известна: «Среди <...> раскольников-беспоповцев было распространено и самоисповедование».16
Такова, в общих чертах, метафизическая суть «интеллигентской» политики.
***
Розанов, добредший от «Легендарных» сентенций о том, что «спасаться нечем», к призывам ухода из Церкви, язвил в адрес пропагатора «нового религиозного сознания»: «Мережковского можно сравнить с женщиной, которая вечно беременна, но никак не умеет родить».17 Розанов требовал от «ложно-беременного» Мережковского радикальных решений, ведь тот гнул ту же, что Розанов, прямую, хотя с другого конца и мягче, и у обоих всё тот же чорт получался, и оба выплясывали, что удивительно, от Достоевского. Вот, к примеру, рассуждая о понимании Достоевским Православия, или «русского Христа», Мережковский подводит: «Ведь если монашество, в пору своего расцвета, не сумело включить в себя зачаток светской культуры, то нет основания думать, что теперь, в пору своего упадка, оно сумеет включить в покаянную молитву Исаака Сирина все необъятные горизонты современного европейского и всемирного просвещения».18 Что это, как не парафраз давнего, Розановского, из «Легенды»: «спасаться нужно, а нечем»? Если действительно «ум» интеллигента и «блуждает», и, разом, «связан», то связан он именно своим безумием, и блуждает по лабиринту душевной пустоты, в которой «сердце и совесть» не более чем фантомы, иллюзия, мёртвая зыбь остаточных проявлений жизнедеятельности самоубившегося организма.
Другой из «новых религиозников», Бердяев, легко отпускал грешок интеллигентского блуда и Мережковскому, и всей, побредшей «вослед» Достоевскому интеллигенции. Бердяев уверял, что Достоевский «всегда хотел познать тайну зла, в этом он был гностиком, он не отодвигал зла в сферу непознаваемого, не выбрасывал его вовне. Зло было для него злом, зло горело у него в адском огне, он страстно стремился к победе над злом», но и «раздвоение, отщепенство никогда не являлось для Достоевского просто грехом, это для него также путь».19
Вот так – с «высоты положения»: это для стада «безотчотных» и «умственно индифферентных» действителен «просто грех», но для «избранного» человека, которому даровано «тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высоким», это – «путь», и проложил этот путь (по Бердяеву) Достоевский, и такова, «по Достоевскому», Церковь Будущего, в которую «веруют» Бердяев и Мережковский, замечательно хорошо усвоившие урок Розановской «Легенды».20 Сказано ведь было, задолго до них: «Что Достоевский был далек от какой-нибудь грубой ошибки, и что мы также не впадаем в нее, вскрывая его невысказанную мысль, в этом нас убеждает решение, которое мы должны дать на два вопроса, невольно возникающие при чтении как “Преступления и наказания”, так и при описании свиданий отцеубийц в “Братьях Карамазовых”: отчего мы так понимаем верность изображенного душевного состояния преступников, хотя сами не испытали его? и отчего, совершив преступление и, следовательно, вдруг упав среди окружающих людей на всю его высоту, преступник в каком-то одном отношении, напротив, поднимается над ними всеми?» [Выделил. - Л.]21    
Ответ дан – г-дами Бердяевым и Мережковским: оттого, что это «также путь». Путь «русской интеллигенции».
***
Если всё же – на минутку – поверить Розанову в том, что Мережковский «не умеет родить», то в основу доверия ляжет «неумение обезумевшего ума», от которого ни сердце, ни совесть не спасают. Там, где Розанов решительно ловок и брутально подл, Мережковский по-интеллигентски «двоится» в себе, себя самого и откровений своих пугается; пытая себя на совершонном «первым интеллигентом», Петром, сыноубийстве, он выводит, что оно «страшно главным образом не несомненною преступностью, а сомнительною, и все-таки возможною правотою, невинностью сыноубийцы».22
Это зло? Нет, это «также путь». Это Церковь? (Ведь Пётр сделал «церковью» себя и своих наследников.) Нет, но это «Церковь Будущего», «Церковь не Отца и Сына, но Церковь Духа». Это, может быть, умно? Нет, но зато «сердечно и по совести»...
Такие ответы дают – не Богу, не Достоевскому, не человечеству, но подобным себе лучшие люди в лучшей в мiре, по мнению Горького, русской интеллигенции. Дают, и горя желанием сказать-написать, и опасаясь прямо повторить признание интеллигент-анархиста Бакунина: «Сатана – духовный глава всех прошлых, настоящих и будущих революционеров». Ещё прямее – духовный глава «богатых духом» интеллигентов.
Как не вспомнить, «между прочим, один презанимательный разряд грешников в горящем озере» (225; 14), из вступления к «Великому инквизитору» Достоевского; вспомнить, памятуя о том, что в исходнике апокрифа озеро это вовсе не озеро – болото; болото, подобное тому, какое легло на пути Екатерины Дашковой, принявшей в 1783 году управление Российской Академией наук – альма матер всей «русской интеллигенции»: «проезду к Академии не было, топь, грязь... сие место непроезжим болотом становилось»; «химическая лаборатория едва заслуживала это название, ибо она не только недостаточна была необходимо нужными для опыта принадлежностями, но и самая печь вместо химической сделана была хлебная».23
Так вот, сдаётся мне, что в этой как раз печи – не химической и не алхимической, но именно хлебной, изготовлены были те самые каменные хлебы, которые принял, «исправляя подвиг» Христа, сеньор кардинал Великий инквизитор. И сдаётся мне ещё, что не был этот инквизитор ни испанцем, ни, тем более, евреем-выкрестом, против того, чему учит о Торквемаде и Лойоле г-н Нилус, а был он именно и только «русским интеллигентом». Был и есть. Потому подобные существа, в силу нечеловеческой своей «любви к жизни» (и уж после «любви» к «смыслу» её), проникли тайну такого уж долголетия, что до нас достаёт и после нас ещё, на могилах наших прочихаться успеет. Мог бы, разумеется, из себя примеров накидать, но, пораскинув умишком, решил выставить кой-кого поавторитетнее:
«Один гэбэшник, подвыпив, стал мне выдавать тайны своей профессии.
- Говнецо у каждого свое имеется. Нет человека без всякого дерьма. Поэтому нас боятся, думают, оно нам известно. Значит, он у нас на крючке. Народишко наш пуганый, по телефону боится слово лишнее сказать. Собираются, так подушкой его закрывают. На кухню уходят. Подслушка. Да разве подслушек на всех хватит. Если записывать, так потом не разобрать, при нашем-то бардаке. Что донесут, то и берем. Интеллигенция наша сама производит зеков, будь здоров. Испоганились. Если опубликовать, что пишут вождям. Как лижут. Стыдоба. Трусливые твари твои профессора-академики».24  
Одна поправка: испоганились дамоспода «русские интеллигенты» задолго до Гранинского гэбэшника, потому так, что, «не умея родить» чего доброго, это-то «добро» и произвели на свет, в превеликом множестве, как опоросились.
Впрочем, обо всём этом ещё будет время поговорить. С умным человеком ведь и поговорить любопытно, хоть бы он и трижды был дурак, не правда ли?

1 Д.Мережковский. О новом религиозном действии (Открытое письмо Н.А. Бердяеву). Собр.соч. М., 2004. С. 107.
2 Д.Мережковский. Пророк русской революции. (К юбилею Достоевского). Собр.соч. М., 2004. С. 125.
3 Ф.Ф. Вигель. Записки. М., 1994. С. 415.
4 Иванов-Разумник. История русской общественной мысли. СПб., 1908. Т. II, с. 105.
5 Д.Мережковский. Пророк русской революции. (К юбилею Достоевского). Собр.соч. М., 2004. С. 125.
6 Д.Мережковский. Грядущий хам. Собр.соч. М., 2004. С. 21.
7 Там же. С. 23.
8 Вольтер. Кандид, или Оптимизм / Вольтер. Философские повести. Философские письма. Статьи из «Философского словаря». М., 2004. С. 151.
9 В.Бокова. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 430.
10 В 1831 году открылся тайный кружок Н.П. Сунгурова. Сунгуров, отставной чиновник 12-го класса, совладелец ресторана на Кузнецком мосту, 26-ти лет, владелец имения в 380 душ, завёл кружок среди студентов Московского университета, рассказывая юнцам, что некогда «принадлежал к обществу декабристов, но во время арестов жил в деревне, прятался на чердаке и потому уцелел», что в Москве существует семь тайных обществ, «среди них есть даже женское и немецкое», что общества «имеют даже сношения с иностранными дворами, а возглавляет их генерал Ермолов», и что капитал обществ «составляет 50 миллионов рублей». У Сунгурова был план «революции», включавший захват артиллерии в Москве, овладение «всеми присутственными и прочими местами, где казённые суммы находятся», «возмущение черни», которой должно обещать разграбление состояний и погромы в питейных заведениях, выдачу «большого денежного вознаграждения» и проч. Планом предусматривалось также «полицию и прочие команды, учрежденные для надсмотра над порядком, безопасностию и спокойствием столицы» ради «удовлетворения ненависти и для большего привлечения к себе черни всех перевешать или передать на волю пьяной и буйной черни». Арестантов предлагалось освободить и, главное, «раздать оружие народу». (Цит по: В.Бокова. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 601.) Этот-то г-н Сунгуров, будучи уже под следствием, написал донос на нескольких поляков, которые намеревались бежать на родину для участия в разгоревшемся там мятеже. И тут возникает любопытный момент: участник кружка Я.Костенецкий «остался в убеждении, что Сунгуров был агентом полиции, действовавшим с ведома исполняющего должность московского обер-полицмейстера Муханова», а «доносчик Полоник предупреждал Следственную комиссию, что в случае провала участники тайного общества решили выдавать себя за лиц, действующих с провокационно-разоблачительными целями».  (Цит по: В.Бокова. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 605.)
11 Н.Г. Чернышевский. «Великорусс» и «Письма без адреса» // Н.Г. Чернышевский. Письма без адреса. М., 1983. С. 311-312.
12 В.Бокова. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 474.
13 Там же. С. 480-481.
14 Цит. по: И.С. Свенцицкая. Новый Завет и апокрифы // И.С. Свенцицкая. Раннее христианство: страницы истории. М., 1987. С. 287.
15 С. Зассе. Яд в ухо: Исповедь и признание в русской литературе. М., 2012.  С. 77.
16 Там же.  С. 77.
17 В.Розанов. Представители «нового религиозного сознания» // В.Розанов. Около народной души (статьи 1906 – 1908 гг.). Собр. соч. М., 2003. С. 359.
18 Д.Мережковский. О новом религиозном действии (Открытое письмо Н.А. Бердяеву). Собр.соч. М., 2004. С. 124.
19 Н.Бердяев. Откровения о человеке в творчестве Достоевского // Н.Бердяев. Смысл творчества. М., С. 350.
20 Ср.: «... не совершенно ли ясно, что у нас есть какое-то средство оценки, имея которое мы произносим свой суд над правдоподобием в изображении того, чтó должно бы быть для нас совершенно неизвестным. Не очевидно ли, что таким средством может быть только уже предварительное знание этого самого состояния, хотя в нем мы и не даем себе отчета; но вот другой изображает нам еще не испытанные нами ощущения, - и в ответ тому, что говорит он, в нас пробуждается знание, дотоле скрытое. И только потому, что это пробуждающееся знание сливается, совпадая, с тем, которое дается нам извне, мы заключаем о правдоподобии, об истинности этого последнего. <...> Этот странный факт вскрывает перед нами глубочайшую тайну нашей души – ее сложность: <...> в ней есть многое, чего мы и не подозреваем в себе, но оно ощутимо начинает действовать только в некоторые моменты, очень исключительные. <...>. С преступлением вскрывается один из этих темных родников наших идей и ощущений, и тотчас вскрываются перед нами духовные нити, связывающие мироздание и все живое в нем. Знание этого-то именно, чтó еще закрыто для всех других людей, и возвышает в некотором смысле преступника над этими последними. Законы жизни и смерти становятся ощутимыми для него, как только, переступив через них, он неожиданно чувствует, что в одном месте перервал одну из таких нитей, и, перервав – как-то странно сам погиб. То, чтó губит его, чтó можно ощущать, только нарушая, - и есть в своем роде “иной мир, с которым он соприкасается”; мы же только предчувствуем его, угадываем каким-то темным знанием» [Выделил. - Л.]. - В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 83.
21 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 82.
22 Д.С. Мережковский. Л. Толстой и Достоевский: Жизнь, творчество и религия. Ч. 1 и 2 // Д.С. Мережковский. ПСС. В 17 т. СПб.,- М., 1912. Т.7. - С. 113.
23 Цит. по: Т.Артемьева. Скандалы в Academia / Семиотика скандала. Сб. статей. М., 2008. С. 124.
24 Д.Гранин. Все было не совсем так. М., 2011. С. 450-451.

(8 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:karpets
Date:May 11th, 2014 12:30 pm (UTC)
(Link)
+ + +
[User Picture]
From:likushin
Date:May 11th, 2014 12:37 pm (UTC)
(Link)
Аллюр - высшая из возможных наград. :)
[User Picture]
From:livejournal
Date:May 11th, 2014 12:31 pm (UTC)

ПРаВиЛА к ИСТРеБЛеНиЮ

(Link)
Пользователь karpets сослался на вашу запись в записи «ПРаВиЛА к ИСТРеБЛеНиЮ» в контексте: [...] Оригинал взят у в ПРаВиЛА к ИСТРеБЛеНиЮ [...]
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 11th, 2014 12:31 pm (UTC)
(Link)
Дано хотела сказать - знаешь, на что похоже? На рассуждения Гумилева про несторианство в Древней Руси: очень полезно для души и что-то в ней переворачивает, при помощи мозгов, конечно. И так же веришь, и так же знаешь - ужас надо сколько времени, чтобы это хоть как-то укоренилось, и страшно, что погибнет)
[User Picture]
From:likushin
Date:May 11th, 2014 12:42 pm (UTC)
(Link)
Задали задачку. Полезу в Гумилёва (Льва, наверное) - искать про несторианство. Потому я известный дурак, и не вполне понял. :)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 11th, 2014 01:00 pm (UTC)
(Link)
ааа... ну извини, разное у нас образование. Лев, да. У него несколько книжек об этом. Интересных. А вспомнилось очередной раз потому, что он говорил "я не интеллигент, у меня профессия есть)
[User Picture]
From:likushin
Date:May 11th, 2014 01:05 pm (UTC)
(Link)
Это замечательно он говорил. А книжек Гумилёва у меня скоко-то штук имеется. Так что - не совсем потерянный для приличного общества человек. )
[User Picture]
From:livejournal
Date:May 11th, 2014 03:05 pm (UTC)

ПРаВиЛА к ИСТРеБЛеНиЮ

(Link)
Пользователь habanerra сослался на вашу запись в записи «ПРаВиЛА к ИСТРеБЛеНиЮ» в контексте: [...] Оригинал взят у в ПРаВиЛА к ИСТРеБЛеНиЮ [...]

> Go to Top
LiveJournal.com