?

Log in

No account? Create an account
ИМПеРиЯ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

May 3rd, 2014


Previous Entry Share Next Entry
02:15 pm - ИМПеРиЯ
историю Екатерины II нельзя читать при дамах.
А. Герцен
... она умела царствовать.
А. Брикнер
Созвездия Скорпиона десятого дня 1209-го года по эре гиджры с ночи привстал мороз, а мороз на Павла-исповедника, Патриарха Константинопольского обещал добро озимым.
София Августа Фредерика фон Анхальт-Цербст-Дорнбургская, более известная как Екатерина Алексеевна, проснулась, по обыкновению своему, рано, в шестом часу. Натура хозяйственная, она разом одобрила и мороз за узорчато поиндевевшими окнами, и упругие волны дровяного тепла от печи-голландки.
В ожившем со сна сознании мелькнуло, подсказкой к оставленному с вечера: «Благо жизни подлинно ощущается меж двух крайностей; пропади вдруг одна сторона, как соль тяготы, и наслаждение разом опресневеет, и в силу сего, казавшееся ещё вчера огромным и, возможно, великим, обратится в ничто...»
Екатерина Алексеевна подумала, что придётся наново переписать письмо к гамбургскому слепцу Гримму, потому мысль-то не по росту салонным философам европейских столиц, в большинстве своём файдазникам и файдазницам1, испуганно доживающим тревожное своё, маленькое и неверное по заёмности настоящее.
«... А денёк должен быть хорош – с сильным ветром, к разгулу воображения... Впрочем, cela sent la poesie2. Пора вставать...»
Камердинер Захар Зотов, в ту ночь не спавший (не столько по службе, сколько от смутного то ли предчувствия, то ли припоминания – что часто суть одно), слыхал из-за дверей, как Государыня, подымаясь с постели, кряхтела, надсадно откашливалась со сна, как она старчески шаркала туфлей на отяжелевших, изъязвлённых ногах; увидал в поддверной щели, как заплясали, вздрогивая на стыках паркетной доски жолтые отблески огня с зажжонных свечей, как вскоре желтизны и светлых просиней за дверьми прибавилось, и вдруг (Захар вздрогнул) – стукнуло об пол оброненное Государыней поленце, когда она по привычке своей, собственными своими белыми ручками затопливала камин...
Захар дождался тонко дрязгнувшего колокольчика, увидал, как прошла Марья Савишна Перекусихина, понесла в комнаты подогретую воду и лёд для обтираний. Следующий зов был его: запрещонный лейб-медиками крепчайший кофе (Захар знал об этом и крепко до боли сжимал губы, подавая: осуждал), к кофе – густые, свежевзбитые сливки, гренки и сахар. Всё как обычно, как заведено было однажды и как повторялось изо дня в день долгими годами.
Покончив с завтраком (гренки и сахар почти целиком были скормлены любимым собачкам), Императрица прошла в кабинет, велела звать секретарей.
***
Захар и рад бы стараться звать, а его точно на иголку какую вдруг насадили – сквозь темечко и через, прости, Господи, срамные места. Стоит Захар, чурбан чурбаном, глазами хлопает, а что видит – только себя, будто душа из тела вышла и будто вся она как слеза, и весь Божий мiр в ней отразился, и, главное, сам Захар, что вовсе не по чину камердинеру и рабу. «Господи, да что ж это: преставился я, что ль, али опоили?» – ужасается Захар и в ту же секунду понимает, что это не он ужасается, а душа его, которую он видит со стороны, и только лишь тем отражением, которое сам же и даёт – как в зеркале, - «или как зеркало?» - продолжает ужасаться Захар. Белое то зеркало, зыбкое, точно ртуть в нём за стклом, а не благородная амальгама. И ни часу, ни времени, ни воли, ни голоса в Захаре – как удар хватил, а повалить не то сил, не то времени не достало.
Земли под собою не чует Захар, а его шепотком поглаживают, вкрадчиво и точно мальчонку по вихрастой головке: подождёт, дескать, Государыня наша, спешить теперь уже некуда – и Государыне некуда, и тебе, душа Захар. Кому это «оно» говорит, дивится Захар, говоря «душа Захар», если нас двое здесь – Захар, то есть я, и родная моя душа? Вспомнил тут Захар (как краденое подсунули) прежнюю одну мысль – долгую и, по неразрешонности, мучительную: «Отчего это, Господи, несправедливость такая: если женскага роду душа, и бабе она соприродна, то как быть, положим, с душою мужика смердящего, а то светлого князя али графа, к примеру – Григорья Алексеича, покойника, Царствие ему Небесное, или Платошки нынешнего? Как так вышло, что дýши Адамова семени мужеска прозвища не имеют?.. не в том ли, прости, Господи, вражеская кознь и Твоё попущение?..»
Вместо ответа Захару будто шлепки и зуботычины – россыпью и кучно, и пребольно. «Аминь, аминь, аллилуйя!» – вопит Захар, а сам себя не слышит и видит, как бы из души своей, кофту из белой тафты, юбку из серого гризету, в которые Матушка одета, но самой-то её как нет. А ведь ни власы не убраны, ни наколка не подана, ни булавки, ни прочее. А за дверьми, без допуска – их высокопревосходительства господа обер-полицеймейстер, генерал-прокурор с мемориями от Сената, генерал-рекетмейстер с прошениями, губернатор, управляющие коллегиями с докладами... все в шитых золотом мундирах, в золотых галунах, башмаках, при шпагах...
- Боже мой, как этот человек кричит! Как кричит! Это невыносимо! - восклицают, прошмыгнувши мимо Захара с его душой, их сиятельство Платон Александрович Зубов и вынимают из кармана бумагу – «щöтъ» к Государыне с требованием уплатить 450 рублёв серебром за исполненный в Академии художеств по шведскому образцу «искуственной нос из серебра в нутри вызолоченой с пружиной биндажем, с наружи под натуру крашеной»...3
- Изволю тебя своим именем спросить, Платоша: для чего сие? - разглядывая поданный ей «нос», морщится Императрица.
- Для Их Высочества, Матушка, для Наследника, для Павла Петровича, - с поклоном отвечают Платон Александрович. - Персицкий принц моду ввёл, а верный слуга Вашего Величества исполнил... Знатный нос, прямой, как греческий, долгий, и шарфом удобно повязывать. Главное, что шарфом...
Государыня в ответ ручкой машет – с небрежением, и молвит:
- Хороша, Платоша, у нас с тобой экспликация! Впрочем, Бог с тобою, поди...  Нам о душе слуги нашего, Захара, пора подумать: я теперь о его верности уже сомневаться не могу, и впредь с ним далее изъясняться намерена. Не знаю, как ты, а я вечно буду помнить, что единственный наш слуга был Русский, и следовательно не способный выдать нашего инкогнито... Да, Платоша, инкогнито... Все умрут кто от чего, а я от услужливости. Да, я стара для своего petit ménage, да, неблагополучно хозяйствую... Но надо давать жить другим, надо изучать русский язык и помнить, что сделается он со временем капитальным языком всего мiра... Многое, многое надо, Платоша, но ты поди, голубчик, поди... Надо заботиться о прозрачности сердец, а не о прозрачности видимости. Надо допускать единственную маску, и это маска искренности и чистосердечия, а что до любезности, которая  единообразная и коварная вуаль, и только затеняет сути, так её следует гнать, гнать, как и себялюбие... И прочь зеркала – эти символы тщеславия, за которыми всегда кто-то есть (слышишь, душа Захар, - всегда!), а с ними свечи, клепсидры, адамовы головы и носы, да, носы, тьфу!.. Прощай, душа Захар, и помни: чтобы зеркало «созналось» в чом-то, должно покончить с копией того, что находится пред ним...
Когда годы и пространства спустя душе преставившегося в свой срок Захара, оказавшейся, кстати говоря, не в помышлявшемся ею некогда рае, а где-то в иных, весьма замысловатых и трудно поддающихся описанию пределах, некто вдруг начал нашöптывать соблазнительные речи о «том самом» Зубове, душа камердинера по неизбытой человечьей привычке простовато изумилась, недоумевая – как это может быть, чтоб вертлявый мальчишка, то ли секунд-ротмистр, то ли секунд- же маиор гвардейского караула (душа Захара плохо помнила земные чины), заметно искавший пред ближними слугами Императрицы и в их числе самим Захаром, мог оказаться в такое утро в кабинете, без доклада, прежде статс-секретарей Ея Величества, не говоря о господине обер-полицеймейстере?
Душе Захара немедля было отвечено, тем же голосом, что она «запамятовала», что мальчишка начал «ходить через верх» едва не на другой день, как был «взят ко двору»; что он, вчера ещё «ничто», конногвардейский жеребчик, каких в столице да близ дворцов припаслось превеликое множество, есть «теперь и навеки» светлейший князь, генерал-фельдцейхмейстер, над фортификациями генеральный директор, главноначальствующий флотом Черноморским, Вознесенскою легкою конницею и Черноморским казачьим войском, генерал от инфантерии, генерал-адъютант, шеф Кавалергардского корпуса, Екатеринославский, Вознесенский и Таврический генерал-губернатор, член Государственной Военной Коллегии, почетный благотворитель Императорского воспитательного дома и почетный любитель Академии Художеств...
И было прибавлено, с нескрываемой издёвкою: «И прочая, и прочая, и прочая...»
Разумеется, окажись на месте души камердинера Захара Зотова сам Захар, во плоти, то не помедлил бы выговорить он, с негодованием, что не понимает, как в нынешний просвещонный век могут распространяться нелепые выдумки, и что он удивляется, куда смотрит правительство, именно нынешнее правительство, которое, известно, сила прежде всего добычливая и хозяйственная, и Екатерину Великую ставит повыше великого Петра. Однако же и то верно, что кому бы он это мог сказать, и кто, скажите на милость, стал бы его слушать? Остаётся отнести дело на счот сильного ветра, поднявшегося с ночи, и служащего к разгулу воображения не только на нашей стороне Божиего мiра, где с каждым днём законы природы становятся всё слабее, а границы, удерживающие сверхъестественное, приступнее, но и в иных, весьма даже замысловатых и трудно поддающихся описанию пределах...
***
Екатерина Алексеевна долгим взглядом проводила камердинера, в другой раз за утро принёсшего ей кофе: что-то в нескладной фигуре старого слуги показалось Её Величеству чудным, как с занозою, однако что именно – она затруднилась бы сказать. Она вспомнила одно из правил, выведенных ею – всегдашним «пятнадцатилетним философом», отказывающимся вести счот собственным «дням рождения» и вынужденным (положение обязывает) праздновать их, пред «городом и мiром»; правило было кратким: «изучайте людей».
Стоило бы прибавить: «и познаете себя», потому ничто так не роднит людей, как сознание дешперации, сиречь отчаянья.
Екатерина Алексеевна вдруг догадалась: отчаянье – глубоко переживаемое за тщетою скрыть его – вот что «показалось» ей и что обнаружило привычный и тем незамечаемый облик камердинера; отчаянье, вдруг мелькнувшее и ей некой странной до нелепого и потому невозможной картиной. Будто Монарх и последний, может быть, из слуг – одно лицо, как Испания и Китай – одна земля, потому между ними – Испанией и Китаем – сплошная, почти без границ и пределов, а значит без расстояний бездна, исполненная густо и вперемешку расставленным частоколом возводимых «испанских» замков и разрушаемых «китайских» мельниц.
- Пагод, а не мельниц, - мелькнул в сознании некто давно и хорошо знакомый и оттого плохо узнаваемый.
Екатерина Алексеевна машинально отмахнулась и окончила мысль:
«Стало быть, это отчаявшийся человек только и делает, что строит замки в Испании и воюет с мельницами»4.
Знай Екатерина Алексеевна, что спустя полвека эту фразу почти дословно выведет на письме один полубезумный философ, она бы нисколько не удивилась: читавшие Сервантово творенье умные и оттого склонные к высокому отчаянию люди часто приходят к схожим выводам.
На минуту Екатерину Алексеевну отвлекли: явился человек от их сиятельства Платона Александровича справиться о здоровье. Екатерина Алексеевна велела передать, что «никогда себя так хорошо не чувствовала».
Допустили статс-секретарей, с чтением срочных и очередных бумаг. Екатерина Алексеевна слушала в пол-уха, взглядывала на чуткого и приближенного именно по чуткости его, Александра Храповицкого, точно ждала в нём разгадки себе и о том непременного знака. Знака не последовало. Екатерина Алексеевна подумала, что в последнее время её не то что удерживают на краю, напротив – едва не силком волокут в ею же открытую и её именем живущую бездну: то прожект взятия Константинополя одновременными ударами из Персии и с Балкан (как у Петра – «до сего места Александр Македонский доходил, ружьё спрятал, колокол оставил», недаром Суворов в своей манере отнечился); то перечеканка медной монеты, с нахальным удвоением номинала, в поисках средств на невозможную экспедицию, а тут ещё окончившийся скандалом брачный несоюз Великой Княжны Александры Павловны с «графом Гагой» – юным королем Шведов Густавом IV Адольфом, во обеспечение тылов воюющей Второй Рим Империи Рима Третьего... И ведь всё Платошины «забавы»! Фантазёрство казавшегося почти гениальным, но не способного повзрослеть мальчика. Интересно, не пускает ли он и по сей день бумажных змеев с абаки Башни-руины?..
Екатерина Алексеевна отложила вышивку по канве – привычная работа рукам на время утренних докладов, отпустила секретарей, вздохнула, дождавшись, как закрылась тяжолая дверь: «Скоро всё кончится, Fiekchen, все эти приятные мелкости жизни, а хорошо бы – только началось...» Но что это, что значит? Неужели наконец испугалась? Смерти испугалась? Лекарей, с их страшными «пророчествами»? Подозреваемой на последнюю минуту слабости? Слабости сентября 11 дня. В «королевскую» несвадьбу с нею приключился удар. И не удар – толчок в спину: не задерживайтесь, Государыня, ждём-с! Вспомнился чорный рукав канала, и в нём, из августовского неба, тревожный отблеск падающей звезды. Знак? А майская молния, разбившая старую библиофику в Эрмитаже?.. Череда знаков, настойчивых, властно диктующих нечто, что она прочитывает, однако боится дочесть, наигрывая давшееся однажды счастье, пуская во всё ещё раскрытые к ней небеса своих собственных, с только ей известной начинкою, «китайских» змеев, увлекшись, точно в детском, игровом «беснованье», созданием из «ничто» «великого», недетской иллюзией возведения «замков» и сокрушения «мельниц»?..
 На другой день после свадебного скандала и скоро отпустившего её «полупаралича» Екатерина Алексеевна велела отыскать в дворцовой библиотеке какой-нибудь «лечебник», из «домашних», как бы в проверку не больно-то жалуемым лейб-лекарям. Когда требуемое, не без предосторожностей от огласки, доставили, порылась и отыскала, прочла: «Подвержены сей болезни те, которые имеют большую голову, весьма короткую шею, широкие плечи и грудь. Кроме сего, приключается она от лишнего употребления горячих напитков или сообщения с женским полом, от полнокровия, слабости и усиленных страстей, а особливо гнева, печали, испуга, внезапной радости и усиленной любви».
 Криво усмехнулась «сообщению с женским полом», но и подвела: «Жить нечем от этой болезни. И название подходящее, много обещающее на созвучии: “Апокалипсический удар”».
***
Покончив наконец с предметами несущественными, Екатерина Алексеевна прошла к рабочему своему столу: бумаги, бумаги, бумаги... Всё разложено в неукоснительно соблюдаемом порядке, и многое ждёт – долго иной раз ждёт, а решения не находит. Вернее – решимости на решение. Она повернула к себе табакерку с портретом Петра Великого, сосредоточилась на ней взглядом, прошептала – своё, почти теургическое:
- Что бы ты повелел, что сам бы сделал, окажись теперь на моём месте?
О! она знала – ответа не будет: ни великий Пётр, ни великая Екатерина не властны произнести желаемое «вслух», не в силах повторить однажды содеянное, продолжить начатое – с тою же страстью и с тою же энергией первоначального порыва, с какой они запечатлены – теперь и навеки – в истории; так, взобравшийся на высочайшую из вершин мiра озирается по сторонам, ища превзойти свой подвиг, и не находит – ни места, ни времени; остаться на месте, будто в прошлом, - бессильнее и стыднее, чем спуститься вниз, изображая простяка и тем уже общего любимца; единственное, что остаётся герою, - стать добровольным Сизифом, и раз за разом опускаясь, возвращаться обратно, подымая и волоча на себе всё новые глыбы (желательно из папье-маше), взращивая покорённую гору, новя её и подвиг свой, отдаваясь иллюзии и погружая в неё других – зрителей и почитателей, поклонников и подданных; однако рукотворность фантома чревата, лёгкий ветерок над вершиною ежеминутно грозит катастрофой и осмеянием, и потому требуется прямое волшебство, подчинение неотсюльной силы – надобны орлы, вольные и могучие птицы, которых возможно приручить, воспитать и направить, и подняться с ними выше гор и всякого иного Творения... Беда: орёл – птица редкая, живёт недолго и, переживи он повелителя своего и хозяина, дичает и дряхлеет в одночасье: чары, на него наложенные, распадаются, и самоё Небо обращают в персть.
Что сталось с «птенцами гнезда Петрова», что они смогли «продолжить», если даже последнего слова, рвавшегося с немеющих губ владыки, расслышать не решились, убоявшись: что мы без него?..
«Отмолчаться», как Пётр, она уже не могла, не имела права: «город и мiр» знали о завещании, кабинеты, салоны и гостиные творили на слух прочно-каменное здание легенды, томились ожиданием Манифеста – как огласки скандала, скрывать который не представляется более возможным, но и признаться в нём до невозможного стыдно.
- Стыдно, стыдно, стыдно!
Нутряная боль ожгла приливом крови, ударила в левый висок, сорвалась на голос. Коротенькое эхо метнулось под высокий потолок, пискнуло там разок-другой и закатилось куда-то в угол, за диван, точно скомканный и отброшенный клочок бумаги, в чернильных пятнах, с запиской, адресованной Бог весть кому и Бог же весть в какие времена и пространства.
Она помнила писанное в том листке наизусть, как помнил и Храповицкий – уже четыре года помнил, с того дня, когда будто случайно забытая, как по рассеянности оставленная великая тайна (клочок бумаги!) попалась ему на глаза:
«Моё намерение возвести Константина на престол греческой восточной империи. Для блага империи Российской и Греческой советую отдалить от дел и советов оных империй... обоих пол немцев».
И главное: «Библиофику мою со всеми манускриптами и что в моих бумагах найдётся моей рукой писано – отдаю внуку моему, любезному Александру Павловичу, также резные мои камения, и благословляю его моим умом и сердцем».
***
Считанные числом и безмерные по фантастичности сказанного строки и были, собственно, Ея Величества завещанием; где захоронить, как и во что обрядить тело – эти, необходимые и, по сути, хлопотливо мелкие частности можно было вообще опустить, предугадывая, что ничто из завещанного не будет исполнено, что Наследник – недалёкий и своенравный упрямец – наверное сделает по-своему...
«Надо уметь умереть, и я сумею – вопреки всему и во что бы то ни стало. И я хочу, чтоб в эти минуты вокруг меня были люди закалённого сердца, либо завзятые смехотворцы. А буде таковых, паче чаянья, не окажется (а их, видит Бог, не окажется!), я сама сыграю высочайше дарованную им и отвергнутую ими (по недомыслию) роль».
Екатерина Алексеевна замечательно хорошо сознавала, каким чудовищным сфинксом предстанет её окаменевшее и неподъёмное (вопреки законам физики) тело пред очи первых в Ея Империи людей – лиц и фигур ансамбля созданной ею Династии, Фамилии, Двора. Закалённое сердце дикой фантазёрки и егозы творило великий смех – не смягчаясь от него, но без желчи ожесточения: такова была Её – но только ли её? – Царская воля.
«Законному» сыну-наследнику, вообще не упомянутому – как бы, то есть видимо – ничего, или – «что следует», по умолчанию; внукам, на чей счёт и поджидался «городом и мiром» легендарный манифест, - «приданое», из небывалых: одному – именной град, несуществующая империя, каковую нужно ещё потрудиться основать на землях, где счёт неверного времени выдавал начало тринадцатого века по эре гиджры – точно искривлённым зеркалом отражая Русский тринадцатый, в котором грянул, чтобы навеки остаться, почитаемый ею, Императрицей века осьмнадцатого, святой Благоверный князь Александр Невский; другому внуку, первому, Александру, благословенному тезоименитством, - библиофика, манускрипты и бумаги, хранилище тайн и загадок, преданий и легенд, не меньшее «ничто» (которое нужно ещё прочесть, с умом и памятью), украшенное (для весу) «резными каменьями»...
Она успела просмеяться, да так, что гуднула, набатным эхом смеха её, бронза «медного», ею ставленного Петра: ничего никому не отдавая, вышла прочь единственной Самодержицей единственно ей принадлежащей Империи.
- Помнишь ли ты, Fiekchen, легенду о победительно страшном народе севера, который изгонит рабов Аллаха с обжитых земель, сотрясёт полумесяцы с Святой Софии и восставит к великому Небу свои символы – кресты пророка Исы? - усмехнулся из ширм прошлый призрак.
- Как не помнить, - возразила София Августа Фредерика, владетельнейшая из бесприданниц мiра сего. -  Wenn Gott uns das erleben läßt...5
- Не время грустить, Ваше Величество. Ещё будет сказано, после – много после: «Империя не умирает. Она передаётся»6. Прибавлю, что сказанное, в твоём, Fiekchen, случае, наполовину правда, наполовину ложь. Утешает то, что ложь верноподданная...
- И я прибавлю – теперь же, коли не суждено дожить, - отвечала Великая Sophie, - «стыд и посрамление неисполнителям сей моей воли».
Она вспомнила вдруг, как когда-то, в юности, пряталась с колокольчиком под кроватью, как прыскала в кулак, глядя на прислужниц, явившихся по зову и недоумевающих в обнаружившейся «пустоте». Вспомнила из последних лет анекдот: как некая старуха ловила под окнами дворца вырвавшуюся из-под полы, бежавшую смерти курицу, которую украл для бедной (украл с Ея Величества царской кухни) старухин внук-поварёнок; как несчастную привели к обокраденной Государыне, как одна старуха тряслась со страху пред другою и не верила ушам своим, когда произнесено было Высочайшее повеление: до скончания лет старухиных ежедневно выдавать на прокорм ей битую птицу... не живую – битую, ощипанную и потрошоную. Мёртвую.
Пустяк на пустяк, qui pro quo7.
Екатерина Алексеевна открыла «петровскую» табакерку, машинально – левой рукою взяла щепоть, на минуту задержалась у зеркала, выдохнула наконец:
- Стыдно, матушка, стыдно: другие времена пришли, das beweist für mich8.
Минуты перед зеркалом было достаточно, чтобы сгладить и прибрать черты раскрасневшегося не ко времени лица. Светлым взглядом и приветливой полуулыбкой ответило зеркало последней Русской Самодержице.
Это был последний и первый ответ в её только начавшейся, по-настоящему великой жизни.

1 От la fadaise – вздор (франц.).
2 Cela sent la poesie – это отзывается поэзией (франц.).
3 Таковой нос действительно был заказан Платоном Зубовым по просьбе персидского принца Муртазы Кули-хана для одного из изувеченных приближённых последнего, и изготовлен Императорской Академии художеств механиком и титулярным советником Осипом Шишориным, в двух экземплярах, в 1796 году, и, по указу Императрицы был оплачен из казны 450 рублями серебром, апреля 25 дня указанного года. Есть, уверяют иные, основания полагать, что позднейший Гоголь был известен о таковом, деликатном и секретном, заказе, и использовал сей анекдот в сюжете известнейшей повести своей, названием «Нос».
4 Ср.: «Стало быть, отчаявшийся человек только и делает, что строит замки в Испании и воюет с мельницами». - С.Кьеркегор. Страх и трепет. М. 1993. С. 300.
5 Wenn Gott uns das erleben läßt – Если Бог допустит нас дожить до этого (нем.).
6 Слова Фёдора Тютчева.
7 Qui pro quo – «одно вместо другого», путаница, недоразумение (лат.).
8 Das beweist für mich – это говорит в мою пользу (нем.).

(14 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:gaanaa
Date:May 3rd, 2014 10:51 am (UTC)

Рассказ чудесный.

(Link)
Только во времена фаворитизма Платона Зубова, умываться Екатерине Великой носила не Марья Савишна, а служанка калмычка Катерина Ивановна.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 3rd, 2014 10:56 am (UTC)

"Сказка ложь, давней..."

(Link)
А ты, Мастер, полотенце подавал. )
[User Picture]
From:gaanaa
Date:May 3rd, 2014 11:43 am (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
я там туалетную комнату доделывал. Судно подавал
[User Picture]
From:likushin
Date:May 3rd, 2014 12:03 pm (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
Слушай, это, конечно, здорово. Уверен - и янтарная комната твоих рук дело. Но я сижу трясусь: вдруг на меня калмыки накатают в комиссию по искажению исторической правды? Может, ну её нафиг, калмычку эту? Мне имя понравилось - Марья Савишна Перекусихина. Это ж песня, а не имя!
[User Picture]
From:gaanaa
Date:May 3rd, 2014 12:28 pm (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
Перекусихина, легенда. Императрица ей дом на Мойке жаловала и десять тыщ денег, по завещанию. Марья Савишна, простая русская баба, была (судя по нескольким признаниям Императрицы), единственной ее лучшей и бескорыстной подругой. Перекусихина уже во времена Потемкина, занималась лишь только добыванием сплетен и слухов и интриговала при дворе.
А умываться подавала калмычка, которая все время просыпала к столь раннему подъему государыни. И матушка ее вечно бранила и грозилась выдать ее замуж. Таким образом калмычка -сова, осталась в истории .
[User Picture]
From:likushin
Date:May 3rd, 2014 12:31 pm (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
Ну да, жду санкций Калмыкистана. Мне как жаворонку только скандальная история и светит.
[User Picture]
From:gaanaa
Date:May 3rd, 2014 01:09 pm (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
Источник, письма Императрицы.
Воспоминания графа Ф.Головкина.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 3rd, 2014 01:30 pm (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
Шон данке.
[User Picture]
From:duhov_vek
Date:May 3rd, 2014 02:19 pm (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
Хольмг Танг тебе, а не Калмыкистан. 2:0
[User Picture]
From:likushin
Date:May 3rd, 2014 02:39 pm (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
Аргентина-Ямайка знаю. Хольм Танг нет. Что это такое, Поэт. Просвети дурака.
[User Picture]
From:duhov_vek
Date:May 3rd, 2014 02:45 pm (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
Футы-нуты! Хольмг Танг это Республика Калмыкия. Калмыки не тюрки, "стан" тут не при чем.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 3rd, 2014 02:47 pm (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
Я ж говорю - дурак я становой. Хе. В ножки тебе, Поэт.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 3rd, 2014 12:36 pm (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
Впрочем, всё равно. Что важно - это тебе рассказ, за вчерашнее напоминание о двух Екатеринах в гвардейских мундирах. Носи на вырост. Хе.
[User Picture]
From:gaanaa
Date:May 3rd, 2014 01:10 pm (UTC)

Re: "Сказка ложь, давней..."

(Link)
Данке шон.

> Go to Top
LiveJournal.com