?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

May 1st, 2009


Previous Entry Share Next Entry
11:27 am - УБИЙЦА В РЯСЕ
Всевидящее Око

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик. Поражение духа (эпизод десятый)

 

Нет, я все еще продвигаюсь ползком...

Я не читаю, а только разбираю по складам.

Виктор Гюго

 

Что ж, Читатель, барочная во всех – типологически – смыслах наша прогулка по задворкам трактира «Столичный город» близка, кажется, к своему завершению. Но, господа! Я не стал бы так-то уж, срывая двери, спешить и ломиться к столику за ширмами: никуда они, наши вселенские антропофаги, не денутся – 130 лет уж сидят, никак не наговорятся, а впереди у них целая вечность!.. Так что, постоим на крылечке, подышим свежайшими воздусями, оглядим окрестности, может, что стоющее приметится...

Вот и местная наша скотопригоньевская, то бишь старорусская достопримечательность – Фёдор Михайлович Достоевский, писатель, всероссийскую известность имеет!.. Вон, вон тот господин, в шляпе и с прутиком, коровку бурую погоняет, чуть не до вечерней звезды за шалой бегал, насилу отыскалась. Заботливый отец семейства, для деток печётся. А по секрету скажу: уж сколько лет под негласным надзором состоит – подозрительная, следовательно, личность. Письма его велено вскрывать, прочитывать, а в случае, если что в них, в письмах то есть, обнаружится, тотчас и по всей форме доносить куда и кому следует. И он-то, этот самый Достоевский, под негласным надзором состоящий, не то что к высшим чинам Империи в дома допущен, а, слышно, и в покои самого Государя Наследника Цесаревича! С прутиком, под надзором – в царские палаты? Чудны дела твои, Господи!..
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

... С весны 1872 года мало-помалу прирастающее семейство Достоевских становится старорусскими дачниками, каждое лето перебираясь из Петербурга в тихое курортное местечко. Спустя два года Достоевский освобождается от обязанностей редактора журнала «Гражданин», и «дачный сезон» захватывает осень и зиму 1874-75 гг. На зимовку, правда, пришлось переехать из дома А.К. Гриббе в дом адмирала Леонтьева. Анна Григорьевна будет вспоминать, что зимний их дом располагался «на оживленной Ильинской улице. Это – большой двухэтажный дом, отдававшийся внаем (верх и низ) за восемьсот рублей в сезон. Облюбованная нами квартира состояла из шести господских комнат»*.

Легко предположить, что название улицы напомнило Достоевскому давнюю историю с неким Ильинским – каторжником, осуждённом за отцеубийство и впоследствии оправданном за невиновностью. Трагическая эта история, несколько лет сряду просившаяся на бумагу, и всё, по тем или иным причинам откладывавшаяся, снова и без стука вошла в творческую прихожую Достоевского, прокашлялась, обозначив свое присутствие, шмыгнула в господский кабинет, да так там и осталась – теперь уже навсегда. Подозрительно! И то: ещё в июне месяце 1873 года отставной подпоручик Достоевский приговорён был отсидеть двое суток на гауптвахте и уплатить в казну 25 рублей штрафа за то, что осмелился напечатать в «Гражданине» слова Государя Императора, а разрешения от министра Императорского Двора на то не имел. И что ж вы думаете? Он и виновным себя не признал, и на гауптвахту явился только к концу марта 1874 года! Сказано ж: подозрительная личность...

А с редакторством в «Гражданине» как ловко он дельце повернул: в 1864-65 гг. придумался ему план издания единоличного своего журнала «Записная книга», состоящего из двух отделов – художественно-публицистического и отведённого под роман, при «существенном единстве целого», разумеется. В «Бесах» Достоевский «вспомнил» о давней своей идее, дозволив Лизе Дроздовой эту идею «присвоить»: «Можно <...> ограничиться лишь выбором происшествий, более или менее выражающих нравственную личную жизнь народа, личность русского народа в данный момент. Конечно, всё может войти: курьезы, пожары, пожертвования, всякие добрые и дурные дела, всякие слова и речи, пожалуй, даже известия о разливах рек, пожалуй, даже и некоторые указы правительства, но изо всего выбирать только то, что рисует эпоху; всё войдет с известным взглядом, с указанием, с намерением, с мыслию, освещающей всё целое, всю совокупность»** [Выделение моё. - Л.] (103-104; 10). Имеется весьма авторитетное мнение***, что Достоевский принял предложение князя В.П. Мещерского взяться за редактирование «Гражданина», имея тайный умысел осуществить так долго откладывавшуюся мечту о «Записной книге». О, это был тонко рассчитанный ход – опробовать «на чужой территориии», за чужие деньги свою идею, издать, на пробу, свой журнал в журнале чужом! Разве не хитро?

Хитро-то хитро, но, кроме того – это было новое слово во всей мировой литературе: единоличных журналов до Достоевского никто не выпускал. Журнал был назван «Дневник писателя», и успех его в рамках «Гражданина» утвердил Достоевского в... Достоевском! В 1875 году Достоевский решил, что пора выходить с «Дневником» в самостоятельное плаванье, то есть самому писать, самому покупать бумагу для издания, пристраивать в типографию, присматривать за набором, вычитывать корректуры, самому и торговать и барыш подсчитывать. Практическая сторона вопроса была отработана на отдельном издании «Бесов»: «Бумагу для печатания мы взяли у фирмы А.И. Варгунина, в лучшей как тогда, так и теперь фабрике тряпичной бумаги. Печатать же отдали в типографию Замысловского»****.

В январе 1876 года в свет вышел первый полноценный нумер «Дневника». Достоевский открывает его главкой «Будущий роман. Опять “случайное семейство”»: «Когда, полтора года назад, <...> Некрасов приглашал меня написать роман для “Отечественных записок”, я чуть было не начал тогда моих “Отцов и детей”, но удержался, и слава богу: я был не готов. А пока я написал лишь “Подростка” – эту первую пробу моей мысли. <...> Я взял душу безгрешную, но уже загаженную страшною возможностью разврата, раннею ненавистью за ничтожность и “случайность” свою и тою широкостью, с которою еще целомудренная душа уже допускает сознательно порок в свои мысли <...> любуется им еще в стыдливых, но уже дерзких и бурных мечтах своих, - всё это оставленное единственно на свои силы и на свое разумение, да еще, правда, на бога. Всё это выкидыши общества, “случайные” члены “случайных” семей» [Выделение моё. - Л.] (7-8; 22).

В письме к писательнице и педагогу Христине Алчевской Достоевский объяснял себя и свой «Дневник» так: «... готовясь написать один очень большой роман, я и задумал погрузиться специально в изучение – не действительности, собственно, я с нею и без того знаком, а подробностей текущего. Одна из самых важных задач в этом текущем для меня, например, молодое поколение, а вместе с тем - современная русская семья, которая, я предчувствую это, далеко не такова, как всего двадцать лет назад» [Выделение моё. - Л.] (78;29.II).

На первый план в этих отрывках как бы само собою выставляется следующее: метафорическое заглавие ненаписанного Достоевским романа «Отцы и дети» отсылает к Тургеневу, упоминание «современной русской семьи», которая «далеко не такова, как всего двадцать лет назад», - к Толстому; то есть обозначены литературные соперники и поставлена цель превзойти их на современном материале; другая, несомненно более важная цель – художественными средствами показать, что такое «современная русская семья», что с ней происходит, откуда и какие напасти ей грозят, как их преодолеть, «что делать», каково значение семьи для «русского мира». Обозначен и тип героя – «выкидыш общества», “случайный” член “случайной” семьи». «Заведующие Достоевским» дамоспода резонно констатируют, что, хотя замысел «Отцов и детей» (дважды окавыченных) «остался неосуществленным, но главные его социальные и этические проблемы нашли отражение в романе “Братья Карамазовы”» (243; 29.II).

Положим, ладно – все до единого сыновья старика Карамазова и вправду «выкидыши общества», и каждому из них суждена своя дорога – кому «хрустальная», кому под землю и проч., но попытка омертвления идеи Достоевского в липучих силках «социальных и этических проблем» вопиет. Принять эту точку зрения на Достоевского означает отречься от него. Голосить по поводу и без о Достоевском, что он «пророк», поднять его с «пророчеством» на знамя и отнести это знамя в «социально-этическую», бернаровскую, с «хвостиками», препараторскую – помилуйте, не притча ли здесь о талантах? Сказано ведь – Достоевским сказано: «Подросток» – «первая проба мысли». В этом временном интервале – с 1876 по 1880 год мысль Достоевского, «при существенном единстве целого» этой мысли, создаёт, пронизывает и охватывает романы «Подросток» и «Братья Карамазовы», и, размеется, уникальный в своём роде «метатекст» «Дневника писателя». «Всего»-то!

Любопытное «совпадение», одно из многих, встречавшихся в этой нашей прогулке по трактирным задворкам, - Достоевский открывает январский, 1876 года нумер «Дневника писателя» «неумело написанным» предисловием, предисловием-загадкой, и называет это эссе так: «Вместо предисловия. О Большой и Малой Медведицах, о молитве великого Гете и вообще о дурных привычках». Собственно, «власть» этого «вместо-предисловия» не ограничивается одним только январским, 1876 года выпуском, она простирается на весь «Дневник». «Совпадение» же здесь в том и с тем именно, что «Братьям Карамазовым» будет предпослан ровно в той же степени «неумелый» и загадочный текст, озаглавленный «От автора». И в том, и в другом предисловии Достоевский тратит «бесплодные слова и драгоценное время» «из хитрости: все-таки, дескать, заране в чем-то предупредил» (6;14). В чём же? Не поможет ли предисловное слово «Дневника писателя» приотдёрнуть лукаво наброшенную занавеску?

Читаем: «В нашем самоубийце даже и тени подозрения не бывает о том, что он называется я и есть существо бессмертное. И, однако, он вовсе и не атеист. Вспомните прежних атеистов: утратив веру в одно, они тотчас же начинали страстно веровать в другое. Вспомните страстную веру Дидро, Вольтера... <...> Самоубийца Вертер, кончая с жизнью, в последних строках, им оставленных, жалеет, что не увидит более “прекрасного созвездия Большой Медведицы”, и прощается с ним. О, как сказался в этой черточке только что начинавшийся тогда Гете! Чем же так дороги были молодому Вертеру эти созвездия? Тем, что он сознавал, каждый раз созерцая их, что он вовсе не атом и не ничто перед ними, что вся эта бездна таинственных чудес божиих вовсе не выше его мысли, не выше его сознания, не выше идеала красоты, заключенного в душе его, а, стало быть, равна ему и роднит его с бесконечностью бытия... и что за всё счастие чувствовать эту великую мысль, открывающую ему: кто он? - он обязан лишь своему лику человеческому.

Великий Дух, благодарю Тебя за лик человеческий, Тобою данный мне”.

Вот какова должна была быть молитва великого Гете во всю жизнь его. У нас разбивают этот данный человеку лик совершенно просто и без всяких этих немецких фокусов, а с Медведицами, не только с Большой, да и с Малой-то, никто не вздумает попрощаться, а и вздумает, так не станет: очень уж это ему стыдно будет» [Выделение моё. - Л.] (6; 22).

Итак, Достоевский «выправляет», «перенаправляет» «молитву великого Гете», показывает и подсказывает, какой она «должна была быть», к Кому должна быть обращена. И здесь крайне важно! Слово Достоевского имеет целью не личность «великого язычника» Гёте, а Гёте как наиболее яркое и цельное выражение всей западноевропейской мысли, всей этой «кладбищенской» идеи, в представителях коей фигурируют названные Дидро и Вольтер (не забытые, и именно в этом их «качестве», в романе «Братья Карамазовы»). Достоевский говорит о последователе Вертера, о «нашем самоубийце» тоже и именно как о явлении – об одном из губительнейших и наносных явлений русской действительности. Достоевский ударяет не только и не столько на физическом самоуничтожении, сотворяемом с собою русскими «Вертерами», он указывает на духовное их самоуничтожение как результат утраты ими «веры в одно» и перехода к «страстному верованию в другое» – к антихристианскому, к революционерскому верованию («он вовсе и не атеист»). Достоевский «не замечает» любовных перепетий, в которые попадает герой Гёте, он видит в нём иное, существеннейшее. И вот что чрезвычайно важно: Достоевский оставляет Гётева Вертера с «мыслью», с «идеалом красоты, заключённом в душе его», с «родством с бесконечностью бытия», оставляет под небесным куполом, полным «тихих сияющих звезд» (328;14), оставляет в уединённом, в обособленном месте, где тайна земная как бы соприкасается со звёздною, оставляет, - вслушайся, Читатель! - с его штирнеровской собственностью, с его горделиво одиноким «я», с сознанием, что «за всё счастие чувствовать эту великую мысль, открывающую ему: кто он? - он обязан лишь своему лику человеческому». Но чорт с ним, с немцем! Достоевский оставляет устремлённого в самоуничтожение «нашего самоубийцу», русского мальчика, юношу последнего времени без Бога и без молитвы. Вовсе без молитвы, потому – молитва для него уже невозможна: он мёртв, духовно мёртв в новом своём и самоубийственном веровании.

Вот что, на взгляд Ликушина, следует прочитывать в открывающем «Дневник» воспоминании-предупреждении Достоевского: «Когда <...> Некрасов приглашал меня написать роман для “Отечественных записок”, я <...> удержался, и слава богу: я был не готов», «я написал лишь “Подростка” – эту первую пробу моей мысли», в которой «целомудренная душа уже допускает сознательно порок», «любуется им еще в стыдливых, но уже дерзких и бурных мечтах своих». Целое же этой мысли Достоевского в её развитии неумолимо и неминуемо приводит к изображению «выкидыша общества, “случайного” члена “случайной” семьи» в его самоубийственной самооставленности «единственно на свои силы и на свое разумение», уже без Бога и без молитвы, со страстным и с другим верованием, павшим на землю «слабым юношей», но встающим с земли «твердым на всю жизнь бойцом» (328;14).

Вроде бы всё с этим, но вот ведь какая штука, Читатель: прервать на этой трагично звенящей точке мысль – означает признать в Достоевском только лишь «обличителя социальных и этических язв современного ему русского общества», отказать ему в главнейшем, в чём видел он предназначение своё – не в мелкой и мелочной, по его-то мерке, возне за литературное первенство с Тургеневым и Толстым, но в победительном исправлении одолевающей Россию и её юность, её будущее «западноевропейской», антихристианской пагубы, в восстановлении падающего и павшего «выкидыша», русского мальчика. Пройдёт немного времени, и «теперешняя» русская семья получит фамилию – Карамазовы. Глава этой семьи обречён смерти – духовной и физической, а вот «выкидышам», каждому из них, предстоит той или иной протяжённости мучительный путь – путь Великого Грешника к Богу.

Одоление эпидемии духовных самоубийств, отвращение человека от этой бесовской, антихристовой заразы – вот цель и задача Достоевского на все времена. В том же «Дневнике» января 1876 года, объявляя, что станет смеяться над спиритизмом и над чертями, Достоевский даёт жутчайшую картину: «Ну что вышло бы, например, если б черти сразу показали свое могущество и подавили бы человека открытиями? <...> вдруг бы все знания так и свалились на человечество и, главное, совершенно даром, в виде подарка? <...> О, конечно, сперва все бы пришли в восторг. Люди обнимали бы друг друга в упоении, <...> они вдруг почувствовали бы <...> себя осыпанными счастьем, зарытыми в материальных благах; они <...> ходили бы или летали по воздуху, пролетали бы чрезвычайные пространства в десять раз скорей, чем теперь по железной дороге; извлекали бы из земли баснословные урожаи, может быть, создали бы химией организмы, и говядины хватило бы по три фунта на человека, как мечтают наши русские социалисты, - словом, ешь, пей и наслаждайся. “Вот, - закричали бы все филантропы, - теперь, когда человек обеспечен, вот теперь только он проявит себя! Нет уж более материальных лишений <...> и теперь человек станет прекрасным и праведным! Нет уж более беспрерывного труда, чтобы как-нибудь прокормиться, и теперь все займутся высшим, глубокими мыслями, всеобщими явлениями. Теперь, теперь только настала высшая жизнь!” И какие, может, умные и хорошие люди это закричали бы в один голос и, может быть, всех увлекли бы за собою с новинки, и завопили бы, наконец, в общем гимне: “Кто подобен зверю сему? Хвала ему, он сводит нам огонь с небеси!”. Но вряд ли и на одно поколение людей хватило бы этих восторгов! Люди вдруг увидели бы, что жизни уже более нет у них, нет свободы духа, нет воли и личности, что кто-то у них всё украл разом; что исчез человеческий лик, и настал скотский образ раба, образ скотины, с тою разницею, что скотина не знает, что она скотина, а человек узнал бы, что он стал скотиной. И загнило бы человечество; люди покрылись бы язвами и стали бы кусать языки свои в муках, увидя, что жизнь у них взята за хлеб, за «камни, обращенные в хлебы». Поняли бы люди, <...> что нельзя любить своего ближнего, не жертвуя ему от труда своего, что гнусно жить на даровщинку <...>. Настанет скука и тоска: всё сделано и нечего более делать, всё известно и нечего более узнавать. Самоубийцы явятся толпами, а не так, как теперь, по углам; люди будут сходиться массами, <...> истребляя себя все вдруг, тысячами, каким-нибудь новым способом, открытым им вместе со всеми открытиями. И тогда, может быть, и возопиют остальные к богу: “Прав ты, господи, не единым хлебом жив человек!” <...> О, никогда бог не послал бы такой муки человечеству! И провалится царство чертей! Нет, черти такой важной политической ошибки не сделают. Политики они глубокие и идут к цели самым тонким и здравым путем (опять-таки если в самом деле тут черти!)» [Выделение моё. - Л.] (33-34;22).

Вот куда, оказывается, приводит неисправленная «молитва великого Гёте», проторенная им от звёздных небес «хрустальная» дорога!..

О чём бы за все годы «Дневника» не писал Достоевский, - о маршалах Мак-Магонах, о Биконсфилдах-Дизраэли, о Бисмарке и о русской политике, о папе римском и германском протестантизме, о «жидах» и русском «жидовстве», о «Восточном вопросе» и о «нашем» Константинополе, о пророчествах Иоанна Лихтенбергера и о возможности пророчества как такового, о Белинском и Нечаеве, о Толстом и Тургеневе, о Некрасове и Островском, о Гёте и Шиллере, о Жорж Занд и перешедшем в католичество князе Гагарине, о русском мужике и русском преступлении, о малолетних преступниках и страдающих от родительских издевательств детях, словом – обо всём, что выражает для него «нравственную личную жизнь народа, личность русского народа», «что рисует эпоху» и мир, всё он делал «с известным взглядом, с указанием, с намерением, с мыслию, освещающей всё целое, всю совокупность». В мысли этой принято уже аксиомою, что ничего не «стоит уверить темный и нищий народ, что коммунизм есть то же самое христианство и что Христос только об этом и говорил. Ведь есть же и теперь даже умные и остроумные социалисты, которые уверены, что то и другое одно и то же и серьезно принимают за Христа антихриста…» (203; 21). Мысль эта выходит к обречённости признания: «Мир спасется уже после посещения его злым духом… А злой дух близко: наши дети, может быть, узрят его…» [Выделение моё. - Л.] (204; 21).

Он зримо различал надвигающиеся из сумерков своего завтра зловещие очертания спешно и дружно возводимой на руинах русского семейства русскими же социалистами всемирной Вавилонской башни, но он свято веровал в Чудо спасения, веровал наивно и мудро, он уповал на Бога и на разрыв аорты работал Ему, звал «всечеловека» «русского мальчика» опомниться и, падая, восставать, восставать ко Христу, потому – сказано: «Сим победиши»...

... Нет, что ни говори, а всё же скрытная личность наш Фёдор Михайлович, ничего-то так вот просто и прямо не скажет, всё-то притчами говорит, а разъяснения, по манере своей, откладывает. А притчами народу непонятно, минули времена ветхозаветные с пророками, проще надо быть, прямей, веселей в живую жизнь поглядывать. Вот, супруга его, Анна Григорьевна – другое дело, с ней и его высокоблагородие господин полковник Готский, исправник наш, чуть не запросто: приходит к нему по своей надобности Анна Григорьевна, а он ей на стол – синюю тетрадь, а на тетради той чорным по белому: «Дело об отставном подпоручике Федоре Михайловиче Достоевском, находящемся под секретным надзором и проживающем временно в Старой Руссе». И что б вы думали, - Анна Григорьевна? - посмеиваясь, по легкомыслию, дамскому полу присущему, полистала секретную тетрадку, да и спрашивает «глуповатого» полковника: «Что, дескать, мужу моему передать?» А полковник и говорит: «Прошу вас передать, что он ведет себя прекрасно и что я рассчитываю, что и впредь он не доставит мне хлопот». Ну, Анна Григорьевна, посмеиваясь, передала – всё, честь по чести. А Фёдор Михайлович, тот шибко расстроился: «Кого, кого они не пропустили мимо глаз из людей злонамеренных, - сказал он, - а подозревают и наблюдают за мною, человеком, всем сердцем и помыслами преданным и царю и отечеству. Это обидно!»*****

Тут и до Анны Григорьевны дошло, что секретный надзор не шуточки. По прошествии времени она будет писать, что «перлюстрирование тем или другим начальством моей переписки с мужем (а, возможно, что и всей его корреспонденции) продолжалось и в дальнейшие годы и причиняло моему мужу и мне много сердечных беспокойств <...>. Сам Федор Михайлович не возбуждал вопроса об освобождении его из-под надзора полиции, тем более, что компетентные лица уверяли, что раз ему дозволено быть редактором и издателем журнала «Дневник писателя», то нет сомнения, что секретный надзор за его деятельностью снят. Но, однако, он продолжался до 1880 года, когда, во время пушкинского праздненства, Федору Михайловичу пришлось говорить об этом с каким-то высокопоставленным лицом, по распоряжению которого секретный надзор и был снят» [Выделение моё. - Л.]******.

Здесь – поправочка, выуженная из комментариев к «Воспоминаниям» А.Г. Достоевской: «Секретный надзор с Достоевского был снят еще летом 1875 г., о чем сам Достоевский не знал до 1880 г. Весной 1880 г. через “высокопоставленное лицо” <...> Достоевский представил свое ходатайство о снятии с него надзора, после чего ему сообщили, что он особожден от надзора еще в 1875 г.» [Выделение моё. - Л.]*******.

Как тут человеку «притчами не заговорить», как не затаиться во всей мучительности тайны своей, как не выстраивать, до мелочи продумывая ходы своей «партии», своей «игры», своей жизни, своего последнего, самого загадочного во всей мировой литературе романа, коли человек до последнего года пребывает в нерушимой и подозрительной уверенности, что его обидно числят «по штату заговорщиков»?!..

А в остальном... В остальном всё хорошо у нас – воздуси чудодейственные, воды целебные, народ душевный... Простой народ. Доверчивый. Иной раз до чрезмерностей. Но... заканчиваю, ваши высокоблагородия, заканчиваю, вот – подпись: «скромненько... титулярный... ага... Ликушин».

 

* А.Г. Достоевская. Воспоминания. М., 1971. С. 268.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Мнение это принадлежит академику Г.М. Фридлендеру. См.: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979. Т. 21. С. 372.

**** А.Г. Достоевская. Воспоминания. М., 1971. С. 247.

***** Там же. С. 278.

****** Там же. С. 278.

******* Там же. С. 456.

 

 


(11 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 1st, 2009 11:22 am (UTC)
(Link)
Ах, на воздусех, да водах, да с душевным народом.. И еще Достоевский с прутиком в поисках заблудшей коровки бегает… Пастораль!) И сейчас самое время Большой Медведицы, урсус во всей красоте – замечательно ты устроился… (ба, и не в феврале, точно)
А у нас-то с воздухом и водами, да и с народом душевным – посложнее, но со звёздами досель всё хорошо было, но здесь барочная туманность некоторая возникла… Время как найдешь – проясни)
Вот: если идти по звёздам, смотри – это Гёте еще неисправленный:
«Я подхожу к окну, дорогая, смотрю и вижу сквозь грозные, стремительно несущиеся облака одиночные светила вечных небес! Вы не упадете! О нет! Предвечный хранит в своем лоне и вас и меня. Я увидел звезды Большой Медведицы, самого милого из всех созвездий. Когда я по вечерам уходил от тебя, оно сияло прямо над твоими воротами. В каком упоении смотрел я, бывало, на него! Часто я простирал к нему руки, видя в нем знамение и священный символ своего блаженства!»
И тут ты спрашиваешь – куда приводит неисправленная «молитва великого Гёте», проторенная им от звёздных небес «хрустальная» дорога!.. так к Канту, разве нет? Или от него – или к нему – точно же совершенно, если по звёздам идти, или по карте какой свериться? « что убеждает меня в существовании Бога …- звездное небо над головой и нравственный закон внутри меня…» стародавняя молочная дорожка.. По карте - тут Бог и небо…А Алеша – целует землю… Каждому - своё, ты об этом? %)
Два самоубийцы – Вертер и Алёша – каким таким неэвклидовым образом противопоставлены?
[User Picture]
From:likushin
Date:May 1st, 2009 03:23 pm (UTC)
(Link)
Здрасьте, здрасьте. С воздусей я воротился ещё вчера, к ночи. Вот и время, наконец, нашлось.
Что до Гёте и Канта - это не мой вопрос. Нравственного императива в самоубийственном Вертере искать - не моя стезя. Были и в России те ещё "Вертеры", самоубивавшиеся "из романтики", а не из императива. И Достоевский - особь статья. Он "молитву великого Гёте" не абы как и не абы куда выписывал. И уж верно не к Канту.
О "противопоставлении". Возьмите "Смешного человека", и увидите, куда современное Достоевскому самоубийство ведёт - от уничтожения себя, любимого, к духовному и физическому изничтожению "миров иных". Догма трактует "Смешного" как "прозревшего" и бросившегося после погубления "Лорреновской идиллии" с некоей "проповедью" в мiр. Догме он нужен таким, чтоб и его в "Христы" и "спасители" вписать. Но ведь это ложь. Пред православным Достоевским - ложь сугубая. Это всё та же "церковь атеистов" в "Смешном" говорит, им движет. Тут хоть зацалуйся с землей - от Южного полюса до Северного, но никакой "противопоставленности" и в помине нет. Есть развитие. Развитие идеи, развитие носителей её - от одиночного самоубийства до "любви" к человечеству Великого инквизитора (или Алексея Карамазова - одна масть).
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 1st, 2009 05:27 pm (UTC)
(Link)
добрый вечер)
Это всё получается какая-то «лукаво наброшенная занавеска»… После Канта, который накрыл своим звёздным небом всю последующую литературу и философию – игнорировать его было невозможно, мне кажется… может, это и не "твоя стезя", но Достоевский, думаю, не мог просто "абы как и абы куда" от этого устраниться.. это как Пушкин стал бы пировать во время чумы без Бокаччо…

И ладно, не надо противопоставлений – пусть будет развитие… но ведь Достоевский этого Вертера в приведённом тобой дневниковом отрывке – чуть ли не в пример приводит… вот, дескать, попрощался, с бездной таинственных чудес божиих, которые вовсе не выше ... идеала красоты, заключенного в душе его… и роднят с бесконечностью бытия... А «нашим» - никакого дела до идеала нет, и «не роднят»… И вот мне, по моей дубинноголовости, показалось, что самоубийство Вертера, «всамделишное», чуть ли не оправдывается Достоевским, или, во всяком случае, ставится неизмеримо выше, чем духовное самоубийство здравствующих, социалистических и "смешных" наших, Вертер – сохранил человеческий лик, а «нашим" достался скотский образ и всякий - "вдруг на левый закрытый глаз падает просочившаяся через крышку гроба капля воды"…
И еще тут всё время Исаак Сирин вспоминается… с пневматикой…
Очень же интересно ведь) И извини, если снова что не то говорю, наверное, это тоже «не твой вопрос»…
Зы - эх, а на природе – хорошо-то как, наверное, а я вот с работы не могу вырваться…
[User Picture]
From:likushin
Date:May 1st, 2009 05:45 pm (UTC)
(Link)
Хорошо было позавчера - и позагорал, и рыбы запёк на углях, и винцом побаловался (под рыбку - не грех).
По делу. Найдите в "Дневнике Писателя" о "молитве великого Гёте", перечитайте. Соблазн велик, прежние трактовки дают примерно Ваш результат. Я на Гёте съел не одну собаку, но в дебри не хочу здесь (не из-за Вашей "дубиноголовости"). С Сириным (не Ефремом) - ещё будет, но не то ищете. Возьмите другой "Дневник", перечитайте "Смешного", обратите внимание на финал, но не останавливайтесь - идите в следующую главку. Что там? А Вас хочу спросить.
Что же до "чудес божиих", так, извините, какие такие чудеса, если "бог" в отсутствии. Это отсутствие и не прочитывается, оно "подразумевается" читателем и толкователем, домысливается. Ответьте себе: Вы - вправе домысливать ЗА Достоевского. Подсказка: "заведующие" производят эту операцию "на автомате". "Чуть не в пример" - синдром зашколивания сознания. Этого в тексте - НЕТ.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 1st, 2009 07:06 pm (UTC)
(Link)
ой, какой-то ты очень телеграфный сегодня...
Конечно, вчителка я, синдром зашколивания сознания, и всё такое прочее, угу, правильно, но вот уж ничего я не домысливаю, и ни в каком таком "праве") И зануда - тексты все - перечитываю, прежде чем спросить. Просто хочу понять, вот - спрашиваю...
А после "Смешного" - да, интересно, идёт главка как раз про девочку, "Освобождение подсудимой Корниловой". Вот уж где композиция...
[User Picture]
From:likushin
Date:May 1st, 2009 07:37 pm (UTC)
(Link)
Композиция. Но её никто не видит. Слепандасы, как Достоевский говаривал. А на телеграфный столб с табличкой "Ликушин" чего обижаться? )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 1st, 2009 07:56 pm (UTC)
(Link)
хнык - так непонятно) это и обидно)
если даже - с немцем черт, то всё равно про "от автора" - ничего не ясно...
Жадина-говядина только и Робин-Бобин сплошной.
[User Picture]
From:likushin
Date:May 2nd, 2009 06:44 am (UTC)
(Link)
Сделаю "Убийцу", как истинный башнекузнезничкоед Бобин и во искупление телеграфности своей повешу на сем же месте пару небольших работок - по "Смешному" и "Подпольному".
А там, передохнув, глядишь, и на "Фауста" потянет...
Но это совсем уже иная история.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:May 2nd, 2009 07:11 am (UTC)
(Link)
Ах, так Убийцу - жалко... и еще жалко, что кукловоды, его у тебя только в бобиновском варианте и "заказывали"... а я -то размечталась - может, думала, детям что-нибудь перепадёт, с барского-то стола достоевско-едения...
жалостливо, конечно, но - ладно, буду надеяться, что на такой диете ты протянешь и до Фауста. Хотя и смешные, и подпольные, и не телеграфные при этом - тоже класс)))
From:command_er
Date:May 1st, 2009 01:49 pm (UTC)
(Link)
Люди вдруг увидели бы, что жизни уже более нет у них, нет свободы духа, нет воли и личности, что кто-то у них всё украл разом

"Экзистенциальный" парадокс: постоянная неуклонимая смертельная угроза - это фундаментальное условие человеческой жизни. Убери ее, скажи - "все, ты бессмертен, ни с тобой, ни с твоими больше никогда ничего плохого не случится, живи и ни о чем ни думай" - и человек исчезнет. Деградирует, заскучает смертельно, впадет в детство, блаженно пуская слюни, или еще что-нибудь, но человека больше не будет. Пока же есть смертельная опасность, а вместе с ней задача (нерешаемая в принципе!) - эту угрозу отвести раз и навсегда, то есть и человек. Ну или хотя бы условие его существования...
[User Picture]
From:likushin
Date:May 1st, 2009 03:25 pm (UTC)
(Link)
Совершенно с Вами согласен - о парадоксе. Но Достоевский, кажется, и обличает его.

> Go to Top
LiveJournal.com