?

Log in

No account? Create an account
ВЫСоТа ПаДеНиЯ: ДеЛО ВраЧеЙ. ЧаСТЬ 3-я - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

April 7th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
02:38 pm - ВЫСоТа ПаДеНиЯ: ДеЛО ВраЧеЙ. ЧаСТЬ 3-я
Странно создан человек! Он вечно чего-нибудь желает.
Н.Лорер
В уездном городке Скотопригоньевске, не только на переднем плане повествования, а вообще, удивительно много больных, во всяком случае, все три выставленных в романе врача без практики не остаются; но вот что не может не броситься в глаза: профессиональные хлопоты медиков сосредоточены преимущественно на психиатрии, и даже выходящий, вроде бы, из ряда вон случай с заболеванием мальчика Илюши Снегирёва чахоткою вызван нервным, душевным надрывом. С другой стороны, медицине как бы противной, целительством такого рода страждущих занят старец Зосима; и здесь дело поставлено на совершенно уже широкую ногу: к Зосиме-бесогону, в скит при подгородном монастыре, стекаются несчастные одержимые не только из города и ближних уездов, но со всей Империи.
При тех данностях, что и монастырская братия, сплошь и рядом, одержима беснованием, в разных проявлениях его; что, как обыденность, чертям в келейном корпусе хвосты дверями прищемляют, а иные мистики из обывательского сословия рожают на свет Божий «драконов», мiр этот, даже в сравнении с ранее изображонным в романе «Бесы», по наполненности инфернальным, иначе как мiром последнего времени не назовёшь: это душевная и духовная болезнь в состоянии расцвета и кризиса, угроза распада, нависшая над недужными: человеком, государством и обществом, и она более чем реальна, более чем победительна.
Душевнобольные, сумасшедшие, безумцы, психи припадошные – любящие из ненависти, ненавидящие из любви, смеющиеся когда надо рыдать и рыдающие на комическом – вот безлицый портрет Русского, данный Достоевским в ответ «Портрету», «Ревизору», «Запискам сумасшедшего» и «Мёртвым душам» ужаснейшего из русских «пророков», «Вия»-Гоголя.
Гоголь с делом исцеления не совладал: отдал огню портреты «воскрешонных» для второго тома своей Поэмы; точно Великий инквизитор – сжог не менее, наверное, сотни марионеток-«еретиков», да что! – сжог мечту о светлом как невозможном; соделав страшное, попёрся из Рима на Русь с «исправлением подвига» на «пророчестве» «Избранных мест», преткнулся и с тем погиб, чудесно обратившись в марионетку покойника, поворачивающегося в тесной келье гроба, грезящего жизнью в смерть, грозящего смерти «оживлением» её – навеки и навсегда, быть может... Точно преставившийся во младенчестве «дракон» – отпрыск Григория Васильева Кутузова, слуги бесноватого и беснующегося барина Фёдора Павловича.
И Гоголь не «исцелил», и Достоевскому не дано было, за смертью на полдороге...
Таков, в общем и целом, par trait, или «черты лица» представленного в «Братьях Карамазовых». И квинтэссенция сего – Смердяков, давший, фамилией своей, обидное прозвище отвратительному явлению «смердяковщины», как ни странно, может быть, однако собственно к Смердякову имеющему такое же, наверное, отношение, какое «немец» имеет к «немоте», а «достоевщина» к Достоевскому.
***
Смердяков являет собою стык двух мiров русских – мiра дворян и мiра «тёмного» и тем «простого» населения Империи, её «чорного» люда. Стык «верхнего мiра» и мiра «нижнего», как слабое место любой позиции, любой обороны. Стык, куда в первую-то голову и проникает одержимый маниакальной страстью разрушения пролаза-чорт. Что даёт Достоевский в этом, многих и большинство многих отвращающем персонаже? Бастард, случайный и «тёмный» сын выбившегося из приживальщиков в «господа» Фёдора Павловича и полоумной нищенки, «юродивой»; мечтающий о собственном деле лакей и «бульонщик»; он грезит о «больших» деньгах, о новом жительстве – либо в Москве, владельцем ресторана, либо в Париже; «философ» и «богоискатель» без намёка на образование, но мещанин и готовый кандидат в расчотливые по жирку буржуа, в здравомыслящие по механистичности жизненных отправлений бюргеры... Трудно ли представить, что случись мечте Смердякова сбыться, в одно прекрасное утро захотелось бы сему «народному таланту» выразить нагоревшее в нём за годы унижений и борьбы (как карабканья по сословно-социальной лествице) в одном из «отделений критики» какого-либо «демократического» журнала? В том же, положим, где учитель Смердякова, Иван Карамазов, опубликовал первый свой труд – «фарс, дерзкий и насмешливый»? А если книжек ещё к этому времени кой-каких подчитать, журнальных статеек, французские вокабулы, наконец, осилить, - Смердяков ведь способный, переимчивый ученик? Тут-то и сольются воедино коренное буржуазное филистерство с экзистенциалистским протеизмом, с антиномичностью зародышевого, самонадеянного из самонадеянных, именно дерзкого и фарсового мышления...
Безумие! – усмехнётся иной из снисходительных. Бросьте, какой из Смердякова «русский критик», какой интеллигент! – возмутится брезгливый. Возражу недоумению обоих: разве в безумии той поры подобное так-таки невозможно, если в современном мiре восторжествовавшей «демократии» это одно из системообразующих общих мест? Difficiles nugae – трудные фокусы, конечно, однако исполнимые и, главное, исполнившиеся, в ту как раз пору начавшие исполняться, а нам доставшиеся обыденностью.
***
Доктор старик Герценштубе (напомню – хилиаст, сектант, человеколюбец, один из множества «Христов не того сошествия») и молодой врач Варвинский проявляются из романных темнот и сводятся вместе именно на Смердякове, который интересует последнего в качестве объекта изучения, как случай редкий, едва не уникальный, обещающий многое дать науке врачевания, но чем же? – не то умышленным и искусно представленным (как на театре и как заране было обещано Ивану), не то заправдашним эпилептическим припадком. Врач Варвинский, поспешивший, вместе с прочими начальствующими лицами, на место убийства Фёдора Павловича Карамазова, «имея в предмете сделать наутро вскрытие трупа убитого», «заинтересовался именно состоянием больного слуги Смердякова: “Такие ожесточенные и такие длинные припадки падучей, повторяющиеся беспрерывно в течение двух суток, редко встретишь, и это принадлежит науке”»; всё это доктор Варвинский проговорил «в возбуждении отъезжавшим своим партнерам, и те его поздравили, смеясь, с находкой». Варвинский делает выбор в пользу «науки» о живых мертвецах: «прокурор и следователь очень хорошо запомнили, что доктор прибавил самым решительным тоном, что Смердяков до утра не доживёт» (411; 14). На руках г-на Варвинского оказываются два трупа: «мёртвый труп» и «труп живой», и на последнем «промедление смерти подобно», следует поторопиться, не с излечением, которое «невозможно», но с наблюдением и фиксацией мельчайших содроганий: таков «закон».
Даже предвзятый читатель, читатель холодный, скептик и атеист вынужден признать, что здесь на чаши неких весов положены труп и, рядом, живой пока человек, индивидуум, личность, и предпочтение отдаётся (представителем гуманнейшей из наук, медицины) последнему, однако вовсе не из соображений гуманности и сострадания к несчастному, а строго из «научного интереса», отдающего мертвечиной; из интереса, возбуждающего исследователя обещанием вероятных «открытий», безо всякого намёка на человечность, а с одним только гальваническим опытом препарации какого-нибудь животного ничтожества, вроде лягушки.
Хороша и реакция товарищей доктора Варвинского по начавшемуся следствию, именно та, о которой доктор Герценштубе мог бы глубокомысленно и на «образцовом» немецко-русском наречии заметить, что налицо один из случаев, когда «русский весьма часто смеется там, где надо плакать» (107; 15): всё идёт своим чередом, шестерёнки «справедливых» следствия, суда и «спасительной» медицины общи, и г-д следователя, товарища прокурора, исправника в Мокром поджидает такой же, по сути, как у Варвинского, «объект» – назначенный преступником, убийцей «живой мертвец» Митя...
По возвращении из панического бегства в Москву Иван спешит в больницу, где отлёживается «чудом» выживший Смердяков. «Доктор Герценштубе и встретившийся Ивану Федоровичу в больнице врач Варвинский на настойчивые вопросы Ивана Федоровича твердо отвечали, что падучая болезнь Смердякова несомненна, и даже удивились вопросу: “Не притворялся ли он в день катастрофы?” Они дали ему понять, что припадок этот был даже необыкновенный, продолжался и повторялся несколько дней, так что жизнь пациента была в решительной опасности, и что только теперь, после принятых мер, можно уже сказать утвердительно, что больной останется в живых, хотя очень возможно (прибавил доктор Герценштубе), что рассудок его останется отчасти расстроен “если не на всю жизнь, то на довольно продолжительное время”. На нетерпеливый спрос Ивана Федоровича, что, “стало быть, он теперь сумасшедший?”, ему ответили, что “этого в полном смысле еще нет, но что замечаются некоторые ненормальности”» (43; 15).
«Наука» в лице Варвинского ошиблась, и Смердяков выжил. Теперь «наука» в лице двух докторов, Варвинского и Герценштубе, авторитетно уверяет Ивана, что на этот раз ошибки нет: «болезнь несомненна»; Иван законно требует верного ответа на вопрос: «Смердяков сумасшедший?», но взамен получает «научную» неопределённость, вроде тех, которыми будет морочить его Сатана.1
***
В предыдущих главах «Высоты падения» и «эпизодов» её выяснено, что фабула «диалектики» Ивана Карамазова значительно шире того, что Розанов в своей «Легенде» определяет «окончательным устроением судеб человечества» в «царстве» Великого инквизитора; в ней ясно и недвусмысленно представлено движение человека к «концу истории» в «идеальном государстве» поголовно равных в человекобожестве, титанически гордых при жизни мертвецов. Но точно такую же эволюционную схему даёт разбирательство с местом и ролью трёх врачей, последовательно: первого – безымянной московской знаменитости, чиновно надменной, сребролюбивой, без намёка на человеколюбие и с нравственною грязцой, но с обширной практикой (о религиозном чувстве странно даже заикнуться), весьма напоминающей «доктора-чорта» Рутеншпица из «Двойника»; второго – человеколюбца Герценштубе, лечащего «бедных больных и крестьян даром», мало того – оставляющего бедным свои деньги, в целом же «врача добросовестного, человека прекрасного и благочестивого», вроде как «Христа не того сошествия»; вот только «благочестивость» его, по принадлежности к секте, оказывается с крепким апокалипсическим душком; и, наконец, третьего, Варвинского, в котором «человек науки» дан если не пророчеством о будущем (в противовес двум представителям старшего поколения, «отцам»), то уж верно в настоящем своём обличье, без «фантастических» примесей, в совершенной чистоте «геологического переворота», когда человек, «побеждая уже без границ природу, волею своей и наукой», «тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования» (83; 15). Это наслаждение, как можно догадаться, вовсе не любовь одного конечно смертного существа к другому, но азарт «научного интереса».
 Любопытно, что всё, чем связаны все три доктора с семейством Карамазовых, относимо к области психиатрии, по-церковному – к беснованию, «излечиваемому» или навязываемому (случай с Дмитрием). Любопытно и то, что доктора Герценштубе и Варвинский, до расхождения в экспертных оценках «нормальности» Дмитрия Карамазова, в экспертизе, касающейся Смердякова, настаивают на верности диагноза, на согласной для обоих «правоте». Но ещё любопытнее – как и с какой «основательностью» это делается. Вот Иван обращается к Герценштубе...
«Поговорив с Герценштубе и сообщив ему свое сомнение о том, что Смердяков вовсе не кажется ему помешанным, а только слабым, он только вызвал у старика тоненькую улыбочку. “А вы знаете, чем он теперь особенно занимается? - спросил он Ивана Федоровича, - французские вокабулы наизусть учит; у него под подушкой тетрадка лежит и французские слова русскими буквами кем-то записаны, хе-хе-хе!” Иван Федорович оставил наконец все сомнения» (48; 15). Тенденциозность налицо: взят не находящий достаточного объяснения факт и трактуется согласно желаемому результату (а объяснение есть, оно в подготовке побега Смердякова в Париж, взамен самооговора, и всё это дело рук Алёши Карамазова; см. об этом в «Убийце в рясе»).
Спустя месяц врач Варвинский безапелляционно объявил Ивану о Смердякове: «Кончит сумасшествием», «и Иван это запомнил» (56; 15). Но вот беда: «В последнюю неделю этого месяца Иван сам начал чувствовать себя очень худо. С приехавшим пред самым судом доктором из Москвы, которого выписала Катерина Ивановна, он уже ходил советоваться» (56; 15). Ситуация трагикомическая: представители двух поколений медицинской науки, вроде бы лечащие бесноватого Смердякова и ставящие ему диагноз «сумасшествие», загоняют другого одержимого, Ивана, то сомневающегося, то верящего авторитетным заключениям и, равно, своим глазам и своему рассудку, в совершенное уже для него безумие. Это и есть «наука».
***
Можно ли что ещё узнать о человеке, известном как «наш земский врач Варвинский, молодой человек, только что к нам прибывший из Петербурга, один из блистательно окончивших курс в Петербургской медицинской академии» (407; 14)?
Разумеется. Доктор Варвинский появляется, тенью, орудием главного «целителя» и «человеколюбца» в романе, Алёши, в тех сценах, когда ложно обвинённый Дмитрий осуждён и, вследствие сего, заболел нервною лихорадкой, то есть близок к помешательству: «На второй день после решения суда он заболел нервною лихорадкой и был отправлен в городскую нашу больницу, в арестантское отделение. Но врач Варвинский по просьбе Алеши и многих других (Хохлаковой, Лизы и проч.) поместил Митю не с арестантами, а отдельно, в той самой каморке, в которой прежде лежал Смердяков» [Выделил. - Л.] (183; 15).
Неудавшийся самоубийца Митя (попытка суицида в разгар «оргии» в Мокром) помещается в больничную каморку, в которой прежде лежал «удачливый» самоубийца Смердяков. Митя не только болен, он, как и Смердяков, обречон своим младшим братом, Алёшей, на смерть – физическую или духовную, тут остаётся «выбор».
Но как же медицина, наука, врач Варвинский?.. «Биографическая» мелочь: врач Варвинский только что окончил  медицинскую академию в Санкт-Петербурге. Для чего понадобилась Достоевскому эта, казалось бы необязательная деталь? Напомню: действие романа разворачивается в середине 1860-х годов, но ряд примет времени взят из позднейшего периода – из 1870-х. Что такое «Петербургская медицинская академия», было ли такое учебное заведение в действительности, чем известно?
Из «Отчета III Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии и корпуса жандармов за 1869 год»: «Еще под конец 1868 года заметно было брожение между молодежью, посещавшею некоторые из здешних высших учебных заведений; студенты Медико-Хирургической Академии, университета и Технологического института собирались в разных местах, то в большем, то в меньшем числе, и толковали о положении студенчества вообще, о средствах к улучшению студентского быта и о путях к осуществлению тех улучшений, которые им казались желательными. Эта “горячка” сходок, овладевшая академическою молодежью, и наблюдения за самими сходками вскоре привели к заключению, что не только истинные или воображаемые недостатки настоящего положения студентов были причиною постоянно возраставшего брожения, но что важную роль в целом этом движении играли посторонние влияния, <...> настолько, однако, замаскированные, что присутствие их только угадывалось, но никогда не принимало определенной, осязательной формы. Наступил 1869 год. Сходки учащались...»2 [Выделил. - Л.].
Итак, «Петербургская медицинская академия» есть не что иное как Медико-Хирургическая Академия, памятная первым читателям «Братьев Карамазовых» по событиям десятилетней давности. Но и не только...
Из «Отчета III Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии и корпуса жандармов за 1869 год»: «При таком настроении умов нужен был только случай, чтобы дать повод к явным беспорядкам <...> Одному студенту Медико-Хирургической Академии, при переходе с 1-го курса на второй, было дано неудовлетворительное свидетельство. <...> товарищи приняли его сторону; произошел шум. Студент <...> был исключен из Академии. Тогда студенты, неизвестно кем подстрекаемые и созываемые, стали собираться в числе нескольких сот человек уже в самом здании Академии и с запальчивостью требовали возвращения исключенного товарища. <...> Спустя два дня в коридорах здешнего университета оказалось приклеенным на стенах объявление от имени медицинских студентов, приглашавшее студентов университета в делах первых. <...> произошли беспорядки в Технологическом институте <...> Главные участники беспорядков, из числа студентов трех вышепоименованных заведений, были тогда же высланы в места родины, под надзор полиции»3 [Выделил. - Л.].
Вот, оказывается, в каком учебном заведении «только что» и блестяще окончил курс врач Варвинский. А, казалось бы, персонаж «третьего ряда», из «служебных», мало что своей фигурою выражающий, интереса в «русских критиках» не вызвавший – от г-д Страхова и Розанова до героев наших последних дней.
Из «Отчета III Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии и корпуса жандармов за 1869 год»: «Однако, как уже упомянуто выше, некоторые обстоятельства, сопровождавшие беспорядки, указывали на влияние агитации, исходившей не из студентской среды и направленной не исключительно в духе интересов студенчества. Первым явным доказательством справедливости этого предположения была рассылка во все редакции петербургских газет печатного воззвания, или обращения студентов к обществу, в котором “дело студентов” выставлялось делом, непосредственно затрагивающим интересы всего общества. Немедленно начатое дознание о происхождении этого воззвания обнаружило, что оно напечатано в небольшой типографии, купленной незадолго перед тем здешнею мещанкою, девицею Дементьевою, одною из тех крайних нигилисток, каких последнее десятилетие расплодило такое множество. Дементьева находилась в самых близких отношениях с состоящим под строгим секретным наблюдением мелким литератором Ткачевым, который принадлежал к числу главных участников студенческих беспорядков еще в 1861 году...»4 [Выделил. - Л.].
«Дело врача Варвинского», стоило потянуть за хвостик ниточки – бурой, тоненькой, почти незаметной, выскочило из своей «служебной» рамки, понеслось...
Справка: «Дементьева Александра Дмитриевна (1850-1922), выпускница Мариинской гимназии в Петербурге, участвовала в студенческих волнениях зимой 1868-1869 гг. В приобретенной ею типографии <...> была отпечатана прокламация П.Н. Ткачева “К обществу”. Арестована 26 марта 1869 г., после тюремного заключения была выслана в Новгород (1872). В апреле 1874 г. она, при условии отказа от возвращения на родину, была выпущена за границу, куда ранее бежал П.Н. Ткачев. <...> Ткачев Петр Никитич (1844-1886), выпускник Петербургского университета; участник студенческих волнений <...> 15 июля 1871 г. был приговорен к году и 4 месяцам тюремного заключения. По отбытии наказания выслан в Великие Луки. В декабе 1873 г. бежал за границу. Издатель журнала “Набат”. Идеолог так называемого “русского бланкизма”»5 [Выделил. - Л.].
Справка: Бланкизм – от имени Луи Огюста Бланки (1805 – 1881 гг.), утописта-коммуниста, «изобретшего» тактику захвата власти вооружонной кучкой террористов-заговорщиков в целях переустройства общества «по новому штату». Теоретик-бланкист Ленин оспоривал в самом себе практикующего бланкиста: «Бланкизм ожидает избавления человечества от наемного рабства не путем классовой борьбы пролетариата, а путем заговора небольшого интеллигентного меньшинства» (Соч., 4 изд., т. 10. С. 360).
Мещанка Дементьева, «мелкий литератор» Ткачев – заговорщики-одиночки... Но на охвостьях ниточки с фамилией «Варвинский» погромыхивает имя позвончее, кривляется, побрякивает фигурка куда страшней – замечательно хорошо известная читателю Достоевского фигурка...
Из «Отчета III Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии и корпуса жандармов за 1869 год»: «Еще во время студентских сходок, предшествовавших беспорядкам в высших учебных заведениях, внимание полиции обратил на себя учитель Сергиевского приходского училища Сергей Нечаев, который, не будучи сам студентом, не только принимал самое деятельное участие в сходках и ораторствовал на них, но и собирал их у себя, в казенном помещении, которое он занимал в здании училища. На следующий день после одной такой сходки, бывшей в квартире Нечаева, он был вызван для объяснений в управление С.Петербургского обер-полицмейстера. Спустя три дня полиция получила уведомление, что учитель Нечаев скрылся; начальство Нечаева считало его заарестованным; на самом же деле он бежал из Петербурга, сперва в Москву, оттуда ездил в Киев и, наконец, с чужим паспортом ушел за границу. Свое прибытие в Женеву Нечаев ознаменовал напечатанием воззвания к “Студентам университета, Академии и Технологического института в Петербурге”, которое он тотчас стал посылать сюда по почте...»6 [Выделил. - Л.].
Вот он – камрад Нечаев, учитель приходского церковного училища, оратор, пробующий голос в речах над своим «камушком», прообраз Петрушки Верховенского, главного «беса», научителя «царевича», неудачливого кандидата в «русские антихристы» Ставрогина. Нечаевская «Народная расправа» была создана после студентских волнений зимы 1868-1869-го годов и реакции на них Правительства.
Справка: В год смерти Достоевского и за десять лет до появления печати «Легенды» Василия Розанова Медико-хирургическую академию в Санкт-Петербурге расформировали, на прежнем месте учреждена была Военно-медицинская академия.
***
Проявил ли Варвинский хоть в чём-нибудь сопричастность к открывшейся в нём «биографии»? Варвинский переводит осуждённого Митю из острожной комнатки в городскую больницу, помещает отдельно от арестантов. Прежде, до суда, было так: «Караул, конечно же, не стеснял, было бы лишь дозволение начальства. Митя из своей каморки, когда вызывали его, сходил всегда вниз в место, назначенное для свиданий» (26; 15). В комнату для свиданий приходят Грушенька, Ракитин, Алёша, Иван...
По вынесении приговора, признанного виновным в отцеубийстве, лишонного по суду всех прав состояния Дмитрия Карамазова должны были поместить в общее арестантское отделение, но «ранний человеколюбец» Алёша нашёл подход к вчерашнему студенту-медику: «Правда, в конце коридора стоял часовой, а окно было решетчатое, и Варвинский мог быть спокоен за свою поблажку, не совсем законную, но это был добрый и сострадательный молодой человек. Он понимал, как тяжело такому, как Митя, прямо вдруг перешагнуть в сообщество убийц и мошенников и что к этому надо сперва привыкнуть» [Выделил. - Л.] (183; 15).
Бунтующие, поддавшиеся на «влияние агитации, исходившей не из студентской среды» студенты Медико-Хирургической Академии, в числе коих совсем недавно был врач Варвинский, за которым, в столичных сумерках, колышутся фигуры сообщества убийц и мошенников – мещанки-заговорщицы Дементьевой, литератора-бланкиста Ткачёва, приходского учителя Нечаева... Конечно, это совсем иного рода сообщество, конечно, это совсем иной масти убийцы и мошенники, и эти – тамошние, петербургские убийцы и мошенники куда милей собранных в скотопригоньевском арестантском отделении внешне ужасающих уголовников «низшего разряда».
Куда милей и страшней.
Но разве один добрый и сострадательный молодой человек не поймёт другого, не менее доброго и сострадательного, и столь же молодого: врач Варвинский – Алёшу Карамазова? И ведь поблажка-то невелика, хотя не совсем законна! И ведь «не совсем законно», это, вероятно, так просто, потому привычно и так по-русски дóбро и сострадательно! И ведь в конце коридора стоит часовой, и: «Посещения же родных и знакомых были разрешены и доктором, и смотрителем, и исправником, всё под рукой» [Выделил. - Л.] (183; 15).
Всё и все и вся «под рукой». Под рукой главного из легиона бесов, Сатаны. Именно этому, волей или неволей, служит и третий из обвиняемых по делу врачей – г-н Варвинский: все дороги ведут в Рим; вопрос в том – под чьею рукой этот самый Рим, во всех его «ипостасях», первой, второй и третьей... Но вот что ещё: как же случилось, что г-ну Розанову, при всём его «Легендарном» внимании к обличению Католичества, при всей надежде сего богоискателя на чудодейственность русской молитвы, не удалось разглядеть – ни в «Риме», ни в «Севилье» – ничегошеньки из тех очевидностей, которые выставлены были на вид «боготворимым» г-ном Розановым «сатанистом» Достоевским? Ну вот вправду, дамоспода не мои, - как? Или – чья рука очи застила?..

1 В третье и последнее свидание Иван спросит бывшего отцовского лакея: «теперь, стало быть, в бога уверовал»? Смердяков ответит: «Нет-с». Сатану Иван спросит о том же: «Уж и ты в бога не веришь? <...> Есть бог или нет?». Сатана ответит: «Голубчик мой, ей-Богу, не знаю, вот великое слово сказал» (77; 15).
2 Россия под надзором. Отчеты III Отделения. 1827-1869. М., 2006. С. 669.
3 Там же. С. 670.
4 Там же. С. 671.
5 Там же. С. 688.
6 Там же. С. 671.

(2 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 7th, 2014 03:56 pm (UTC)
(Link)
Базаров почему-то вспомнился... Достоевским "полно и тонко схваченный").
[User Picture]
From:likushin
Date:April 9th, 2014 10:33 am (UTC)
(Link)
Да, и Базаров, без сомнений.

> Go to Top
LiveJournal.com