?

Log in

No account? Create an account
НА ЛАВОЧКЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

April 4th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
12:32 pm - НА ЛАВОЧКЕ
В сентябре 1989 года три старухи сидели на лавочке у подъезда. Дом был «их», подъезд был «их», лавочка – без сомнений, и в первую, может быть, очередь, тоже «их». Всё, или почти всё в этой стране было, как лавочка, «их», то есть «народное», крепко, хотя не всегда ловко, а значит без изящества и внутренней теплоты поставленное, вылепленное наспех – громадьём, но и клетушечкою, как-то так уж чудно, разом. Старухи и выросли с привычкой, что всё, или почти всё в этой стране и в этом городе – «их», то есть не именно «их», а «всех» и для «всех»; однако старухи потому уже что привыкли и сжились за долгие годы с своей привычкой, не очень-то ей доверяли, и больше – вовсе не верили. Это как если бы кто смотрел в небо и думал: «Вот, солнце всходит и заходит», и тут же возражал себе, что, дескать, нет, брат, это лишь видимость...
Последние события в стране, в городе, который был столицей этой страны, а также «отражения» этих событий, видимые на прилавках ближнего гастронома, что по правую руку и в пятидесяти шагах от «их» дома, а также в булочной, что по левую руку и в ста двадцати шагах, убеждали старух в сомнительности не только законов небесной механики, но и вообще всего, то есть – всего-всего, и даже...
Об этом, то есть о Бытии Божием, старухи и рассуждали промеж собою – как могли.
- Бог, он всё видит! - с несокрушимой убеждённостью комсомолки сорок третьего года поставила свою фразу старуха Нина Ивановна, самая старшая и авторитетная из трёх старух.
- Куда ж он смотрит тогда? - возмутилась мелкая и злая старуха Анна Викентьевна, старавшаяся всегда знать «всё» и обо «всём», но не для глупого желания знать, а чтоб было чем противоречить (проще говоря, ум у ней был критического склада).
Третья старуха была Наталья Андреевна. Она лишь с год тому вышла на пенсию, а так всю жизнь «отмантулила» учительницей русского языка и литературы. Наталья Андреевна была пухленькая – «одуванчиком», живая и резвая, любила выскочить в разговоре с чем-нибудь хотя и «классическим», но не вполне определённым, а то и двусмысленным (в известных, разумеется, пределах), и за то часто терпела от своих товарок (дома и шепотком – дочери, тоже учительнице и тоже «русыне», она называла, меленько посмеиваясь, Нину Ивановну и Анну Викентьевну «лавочницами», но то дома, а здесь Наталья Андреевна интеллигентно смирялась и старалась больше помалкивать). Так вот, Наталья Андреевна решила отмолчаться и послушать, куда же в этот раз занесёт завзятых спорщиц. Наталья Андреевна давненько уж убедилась, что Бог «никуда не смотрит», то есть Ему, по большому счёту, «до таких букашек, как мы, никакого дела нет»; к своей уверенности в неучастии Бога в частностях человеческого бытия Наталья Андреевна прикладывала два типичных примера: первый – «учишь-учишь иного балбеса, так ничему и не научишь толком: в двух словах три ошибки, и то хорошо, а он из школы выскочит, в институт по родительскому блату пролезет, а там, глядишь, откуда что взялось: начальник какого-нибудь отдела, секретарь комитета, директор, и пошёл-пошёл! - и квартира тебе, и машина, и дача, и путёвка в Болгарию, и всё»; второй пример – «хорошая девочка, умница, красавица, рукодельница, скромница (и так далее), а выскочит из-за парты замуж (Наталья Андреевна любила это словечко - «выскочит»), детей нарожает, а муж вдруг пьяница и охламон, у меня же учился двумя классами старше, всё пропьёт, жену бросит, на детей плюнет, и, опять же, всё». Так что затеянный товарками спор Наталья Андреевна сразу сочла лишонным смысла, и подумывала потихоньку, как бы ей с «бабками» распрощаться да пойти позвонить дочке своей Светланчику, в учительскую, напомнить, чтоб та, по дороге из школы домой, забежала в универсам, нашла бы заведующую мясным отделом Варьку Берендееву (разумеется, Варвару Петровну), бывшую ученицу – троечницу и халду, но, «вот же, роль школы и воспитание, сама же позвонит, и цыплёнка какого-нибудь синюшного бройлерного отложит и попросит елейным голоском: “Заедьте, Наталья Андреевна, чем могу, или Светочке своей скажите”»... Так вот, надо Светланчику и напомнить...
- Бог, он куда надо, туда и смотрит, - грозно ставила Нина Ивановна. - А срок придёт, каждому по заслугам воздастся. Попомни моё слово: каж-до-му!
Нина Ивановна слыла женщиной строгою и рассудительною, сама за собой это давно знала и тем гордилась. Образование она имела самое среднее, и то неоконченное, и этим тоже гордилась, и даже высказывала иной раз, в сердцах, Наталье Андреевне нечто про «гнилую интеллигенцию», но касаясь именно съезда депутатов и академика Сахарова, а никак не лично самой Натальи Андреевны; в войну Нина Ивановна была эвакуирована в дальний какой-то сибирский городок, трудилась в оружейных мастерских, размещённых, Бог весть из какой такой военной надобности, в пустующей церкви; церковь, рассказывала она, была «каменная, огромная, гулкая, вся по стенам в росписи», и им, кучке девчонок, приказано было первым делом «всю эту религию закрасить»; закрасили, как приказано, и даже под самым потолком, «хотя там было красиво», но одну фигуру Нина Ивановна, тогда просто Нинка, отчего-то пожалела: «закрыла наглядной агитацией, и девкам сказала, чтоб молчок»; так до конца войны фигура эта под щитом с чем-то «мобилизующим» и скрывалась. После войны Нина Ивановна вернулась в Москву, вышла замуж, жизнь пошла вся новая, молодая и почти всегда уверенная, так что о фигуре в церкви как-то само собою позабылось. К началу «гласности и перестройки» Нина Ивановна была вдовой (детей не случилось, или лучше так: Бог не дал) и пенсионеркой со стажем, однако с тех, военных лет порога церкви не переступала, вплоть до нынешней Пасхи. Нет, что до куриных яиц, это Нина Ивановна делала, как и «все», каждый год, и лет, поди уж с десяток будет как делала, то есть красила их луковой шелухой, без выдумки и ухищрений, просто «для настроения и по обычаю»; однако на сверстниц в подвязанных платочках смотрела свысока и с недоумением, назвала их «богомолками», и о «божественном» вовсе не помышляла: само в эту сторону не думалось. Дали ей как-то, по-соседски, брошюрку в синенькой обложке, она почитала, с трёх страниц сбилась и отложила в секретер, «к бумажкам». А тут, на Пасху то есть, увлекаемая всё тою же Анной Викентьевной, отправилась с нею за компанию «освятить» яйца и кривенько выпеченный накануне кулич. День удался погожий, тёплый, светлый, сам по себе если и не сказать, чтобы радостный, но уж наверное покойный; на церковном дворе расставлены были столы, у столов, кое-где в два ряда и кучкою толкались всё больше старушки, хотя встречались лица помоложе и даже совсем порой юные; крашеные яйца – в кастрюльках, в мисочках, в корзинках, а там просто горкою, рядом с разномерными, чаще своего, домашнего изготовления затейливо украшенными куличами-«пасхами» выложены были на столах. Кулич Нины Ивановны среди прочих смотрелся неказисто, «инвалидиком», но – какой уж есть!
Вдоль ряда степенно шествовал пузатый, пузырьком, «батюшка», с ним служка с чашей; «батюшка» макал метёлку в чашу с «святой водой» и щедро брызгал – на яйца, на куличи, на лица торопливо крестящихся «богомолок»; заметив это, Нина Ивановна заранее отступила в задний ряд, шепнула Анне Викентьевне, что «сейчас», и зачем-то пошла к храму. В храме показалось ей пусто, прохладно и гулко; за стойкою церковной лавки сидела нестарая ещё женщина в платочке и что-то старательно записывала в общую тетрадь. Нина Ивановна, не зная, что делать и стесняясь спросить, молча вынула кошелёк, достала деньги и взяла из кучки тоненькую жолтую свечку; с свечкой вышло неловко: денег оказалось больше чем надо, женщина за стойкой внимательно поглядела на Нину Ивановну и раскрыла ящик – дать сдачу, но Нина Ивановна, отчего-то шопотом, сказала, что «не надо, на храм». Откуда в ней взялись эти слова, она и сама не могла после сообразить и даже злилась на себя: «дескать, тоже – миллионерша!» Но дело сделано, - на храм так на храм, - решила она и, брезгливо перебирая в пальцах липкую, косенькую палочку свечи («дура, чего ж ровную-то не нашла!» – злилась Нина Ивановна), не выбрав ещё, куда ей пойти – то ли вернуться на двор, к столам и к Анне Викентьевне, то ли шагнуть дальше, к иконам на столбах и в простенках, на минутку замялась, и тут взгляд её наткнулся на нарисованную блеклыми красками по стене, по обвалившейся местами штукатурке, в человеческий рост фигуру старика с белой бородою в длинном, до пят, тёмном одеянии. Нина Ивановна обмерла: это была точь-в-точь та фигура – того, другого, незакрашенного и укрытого под щитом старика, из войны, из пустого храма, превращонного в оружейные мастерские!.. Был ли у обоих стариков общий художник, или схожесть изображений объяснялась шаткостью памяти, но с того дня Нина Ивановна каждое воскресенье, одна, то есть без Анны Викентьевны, отправлялась в церковь, точно на свидание. Приходила она обычно к вечерней службе, но не к началу, а к середине, у калитки надевала захваченный из дому тёмный платочек, крестилась при входе и всякий раз когда видела, что крестятся другие; впрочем, никогда дальше притвора не проходила, вставала рядом с изображонным на стене стариком, зажигала свечку и ставила её на высокую, жолтого металла массивную подставку с другими свечами, которую и не знала, как назвать; слушала службу, мало что разбирая из того что говорится, читается и поётся, и, не дожидаясь окончания, тихенько выскальзывала в тяжолую, обитую железными полосами дверь. В церковной лавке купила она Евангелие и бумажную иконку с изображением этого самого, как заверили её, старика; «Преподобный Сергий Радонежский» – написано было на иконке...
- Что-то и не слышно того, чтоб кому-нибудь воздалось! - противоречила Нине Ивановне Анна Викентьевна. - До чего страну довели, а всё неймётся, тьфу! И Райка, главное, эта – тя-тя-тя-тя-тя! Генеральная секретарша! Тьфу, анафема!..
Анна Викентьевна, это было хорошо известно её приятельницам, была самою состоятельною из них старушенцией; и даже, может статься, самою состоятельною на весь их жилой многоквартирный, в десять этажей о пяти подъездах дом, а то и, чем чорт не шутит, на весь двор. Впрочем, спроси кто её, она с таким мнением ни за что бы не согласилась: самою большою неудачей и несправедливостью своей жизни Анна Викентьевна считала место своего жительства, то есть на окраине Москвы, в Гольянове, «у чорта на задворках», как она обзывала этот «забытый Богом район». Близость Лосиноостровского леса и Сокольников с одной стороны, станции метро и автовокзала – с другой, никак не искупали в её глазах ужасающей отдалённости от Садового и Бульварного колец, внутри которых только и существовала «настоящая Москва», а всё прочее - «так, пролеткульт, ликбез и лимита». Нет, не музеи, не театры и не консерватория притягивали взгляды Анны Викентьевны к центральной части столичного города, а, скорее, некое провидческое, почти звериное чутьё и предчувствие: «Вот, - шептала как-то Анна Викентьевна Нине Ивановне, - трёхкомнатную квартиру в высотке на площади Восстания продают, и всего-то десять тысяч доллáров за неё просят, но не здесь чтоб деньги получить, а в Израúле, потому что евреи какие-то, и уезжают, а через пять лет и за сто тыщ не сторгуешься, так умные люди говорят». Нина Ивановна махала на Анну Викентьевну рукой, осаживая завравшуюся вконец товарку, дескать, «откуда у людей могут быть такие деньги», имея в виду не столько количество, а так сказать, качество денежных знаков, но при этом ни на минуту не сомневалась, что у Анны Викентьевны на чорный день где-нибудь на сберкнижке и «на предъявителя» припасено, может быть, и не меньше. Чорт его знает, откуда в Анне Викентьевне завелась убеждённость в наставшей власти невиданных «доллáров», но такой уж она была человек: если уверена в чом, то и двух слов не даст сказать противного. На самом деле, разумеется, у Анны Викентьевны таких сумасшедших денег, то есть десяти тысяч в американской валюте не было, да и не могло быть, а имелись некоторые сбережения в советских рублях, на сберегательных книжках и, кажется, в наличности (но об эдаком даже и с глазу на глаз не говорилось), была трёхкомнатная квартира в пятом этаже, кирпичный кооперативный гараж неподалёку от дома, дачка в Опалихе (полдома на лето Анна Викентьевна сдавала внаём), автомашина «жигули» седьмой модели, на которой муж Анны Викентьевны, «внутренний» маиор, а теперь отставник и пенсионер, вывозил супругу: по вторникам – на Северный (и только для чего-то на Северный) рынок, по пятницам (но это в летнее только время) – на дачку, в Опалиху. Супруг Анны Викентьевны держался от соседей особняком, да и с женой последнее время говорил мало – так, больше по необходимости; часто его можно было увидеть у гаража, возле машины, которую он едва не через день вымывал и натирал до блеску; в дачный сезон он по нескольку недель сряду пропадал в Опалихе, над грядками, у ягодных кустов да под яблонями; рос и плодоносил у него, говорили, даже и виноград, и не какой-то, а сорта изабелла, что в нашей широте едва не диво дивное. Дома у него всё блестело и сверкало, и во всём наблюдался идеальный порядок, так что жене времени на лавочные посиделки всегда доставало, сам же он без дела не сиживал никогда. На досуг оставлял себе чтение газет, да и то больше по привычке; читая, всё чаще мрачнел, морщился, точно от зубной боли, и шол курить на балкон; телевизора вовсе не любил, даже для программы «Время» исключения не делалось. Душой открывался Степан Ефимович (так звали супруга Анны Викентьевны) когда в гости к «деду с бабкой» приезжал сын с своей семьёй, дослужившийся к тридцати пяти годам до маиора милиции, да и женившийся удачно, на единственной и любимой дочери одного средне-крупного какого-то хозяйственного руководителя. (У Анны Викентьевны, мыслящей куда образнее, получалось так: «совминовская квартира на Олимпийском проспекте».) Приезды сына, случавшиеся обычно по праздникам и, редко – по выходным дням, оживляли дом Борзуновых (такая фамилия была у Степана Ефимовича, Анны Викентьевны и их сына – Сергея Степановича); стараниями обоих пенсионеров изображалась «крепкая и счастливая советская семья»: хлопоталось на кухне, накрывался стол, доставались какие-нибудь заветные, из «дефицита», припасы и лакомства, из серванта выгружались фарфоры, хрустали, мельхиоры и серебро; всё – чтоб «не ударить лицом»; посреди стола водружалась обычно пара, а то и более внушительных графинов с настойками и наливками собственного изготовления. В эти счастливые часы много и всеми и наперебой говорилось, но больше незначительного, бытового, пустопорожнего и незапоминающегося; шутились застарелые, привычные и оттого уже, верно, необходимые для создания теплоты и уюта шутки; для пятилетней внучки включался избавленный от траурной кружавчатой салфетки телевизор, для невестки заводилась музыка на виниловых пластинках... Словом, всё было «как у людей». Посреди вечера Степан Ефимович с сыном уединялись в дальней, бывшей сыновьей комнате, о чём-то вполголоса говорили и, кажется, спорили; порою через двери доносилось что-нибудь невыдержанное вроде того, что «Горбатый – п..дун», а «Ельцин – алкаш конченый, в Америке, вот, нажрался», и «всё просрут, и что с страной станет, одному Богу известно», и тогда Анна Викентьевна оставляла затютюшканную вконец внучку с начинающей скучать невесткой, шла в комнату и выводила оттуда до мрачного разгорячившихся «мужиков».
Такой вот как раз день – с приездом гостей по поводу рождения «главы и корня», «бати», «деда», то есть Степана Ефимовича Борзунова, случился вчера. Переночевать у родителей мужа невестка наотрез, под благовидным каким-то предлогом отказалась, так что ближе к ночи гостей проводили, со стола было убрано, и на семьдесят пять метров общей площади свалилась мёртвая тишина. Анна Викентьевна вынула из шкафчика припрятанные на время праздника иконки, а с ними толстенькую книжку, изданную, как указано было в выходных данных, неким таинственным в понимании Анны Викентьевны и почти что «потусторонним» Holy Trinity Monastery Jordanville, N.Y. U.S.A., отпечатанную по сохранившемуся с 1908 года экземпляру (и об этом было в книжке прямое указание). На титуле меленькими буковками значилось: «Сергiевъ Посадъ, типографiя Св.-Тр. Сергiевой Лавры», а на обложке книжки золотом вытеснено: «Преподобнаго Иоанна Лествица». Анна Викентьевна читала книжку уже с месяц, вместо отложенного пока молитвослова, мало что в ней понимала, да и не для того чтение то нужно было ей; читать она начинала, уйдя к себе в комнату к ночи, читала вслух и непременно так, чтобы слышно было успевшему лечь, но не спящему ещё мужу, слышно даже через две крепко притворённых двери: такая у Анны Викентьевны была тихая, особенная, с озлобинкою радость. Она читала, кое-где запинаясь, тоненьким, с гнусавинкой голоском (подражая, как ей казалось, «церковным»), с выражением:
«На живущихъ въ мiрѣ, во время недуга, нападаетъ бѣсъ гнѣва, а иногда и духъ хулы...»
Последние лет пятнадцать, то есть до самой пенсии, Анна Викентьевна проработала в одном из отделений Госстраха, на небольшой, но очень и очень хлебной и даже «масляной» должности – вот, верно, последнее, что нужно сказать об этой старушке, прежде чем уступить место слову её...
- ... Язычников и атеистов Бог накажет, - продолжала Анна Викентьевна «лавочный» монолог, - этих сам Бог велел наказывать, потому что одни искажают, а другие плюют. Тьфу!
- Ага! - покачала головой Нина Ивановна, - а ты у нас, умница, от всего застрахованная!..
С улицы во двор вкатилась белая «волга»-универсал и, легонько скрипнув тормозом, стала против подъезда. Сидевший за рулём розовощёкий, в только начавшейся русой бородке парень, отворив окошко, весело спросил у старух:
- Скажите, сёстры, здесь третий подъезд?.. А шестьдесят шестая квартира?
Наталья Андреевна как-то несолидно, точно девка-шалава, прыснула на «сестёр», Анна Викентьевна собралась отозваться чем-нибудь бранчливым, для чего и лобик наморщила, и зубки оскалила, но Нина Ивановна уверенно и властно, как, может быть, умеют только одни знаменитые старухи на театре, остановила обеих:
- Здесь, милок.
Парень кивнул Нине Ивановне, благодаря её и улыбаясь, и повернулся в салон – сказать кому-то сидящему на заднем сиденье, за тёмным стклом, но там уже слыхали сказанное утвердительной старухой и отворили дверку.
Сначала над крышкой машины показалась чорная шапочка, затем большие, в роговой оправе очки, а там и лицо в окладистой, расчёсанной надвое чорной бороде с клинышком ранней седины под нижнею губой.
 - Гос-споди! Помер кто? - тихенько ахнула Анна Викентьевна.
- Почему ж помер? - с улыбкою спросил расслышавший «аханье» человек в очках и бороде, обходя машину. - Монаха увидели, так, значит, и «помер». Может, наоборот – родился...
Человек, и верно, одет был монахом, на груди его поблёскивал на толстой цепочке большой белого металла крест, в правой руке он держал важного вида чемоданчик-«дипломат», по всему – тяжоленький и заграничный, левой – перебирал коричневые зёрнушки чоток. Голос монаха, внимательный и, сразу – с смешинкою взгляд его, да и всё лицо разом прозвучали как-то молодо, почти задорно и как бы отдельно и от бороды, и от всей фигуры и незначительного жеста, в которых и сторонний, но не лишонный наблюдательности зритель в минуту схватывал манеру человека, так сказать, облечённого и привыкшего сознавать высоту и значимость своего положения. Словом, монах этот был не простой, а из начальствующих. Кто, кто, а уж старуха Анна Викентьевна мгновенно угадала масштаб фигуры духовного лица, и, главное – самой минутки, в которую лицо появилось, остальное выскочило как бы само собой: Анна Викентьевна спорхнула с лавочки, в два-три шажочка подметнулась к монаху, крестясь и кланяясь, ловя руку его для поцелуя и елейно лепеча:
- Благословите, батюшка...
Словом, всё вышло точно так, как она не раз видела – и в церкви, куда год уж ходила каждую субботу к заутрени (когда не уезжала в Опалиху), и иной раз в улице: именно так делали другие богомольные старушки, за ними женщины помоложе и оттого, видно, нерасторопнее, и, вместе – редко встречающиеся среди прихожан мужчины; именно так, став в очередь за теми что побойчее, научилась делать и сама Анна Викентьевна, но тут было совсем иное: исключительный случай и саму её ставил в исключительное пред её товарками положение, и как бы подкрепил и упрочил только возглашонный ею тезис про неминуемость «Божьей кары язычникам и атеистам», под которыми она разумела прежде всего старушек Нину Ивановну и Наталью Андреевну, а также и ещё одно лицо, именно своего супруга, Степана Ефимовича Борзунова. О, Анна Викентьевна дорого бы дала, чтобы муж её, хотя краешком глаза, а увидал эту сценку!..
Благословение совершилось, хотя не без заминки: духовному лицу пришлось опустить чемоданчик на землю. Исполнив положенное и собираясь снова взять чемоданчик, духовное лицо заметило, что с лавочки поднялась и другая старуха; монах полуобернулся к ней, ожидая, верно, привычного и обыкновенного в таких случаях, однако старуха, встав, с самым серьёзным видом поклонилась ему, а под благословение не шагнула. Монах легонько улыбнулся и кивнул в ответ, сделав нужное движение рукой и пробормотав несколько слов. Третья старушка, «одуванчик», вовсе не вставала. Монах кивнул и ей, и прошёл дальше – к дверям подъезда. Знал бы он, этот, без сомнения, много видевший и испытавший, хотя и молодой ещё, всего тридцати с небольшим лет человек, в какое смятение впала эта последняя, третья старушка, он, может быть, да и наверняка, что-нибудь сказал – может, ей персонально, а может, и как-нибудь общо, но какие-нибудь нужные слова отыскались бы у него и на этот случай! Однако что ж: не всякая минута открывается нам во всей её полноте, даже самым из нас человеколюбивым и прозорливцам...
Взяв на себя серенько крашенную подъездную дверь (в те времена двери московских подъездов редко где запирались), монах обернулся и спросил у оставшихся позади старушек:
- На какой этаж-то мне?..
- В шестьдесят шестую? На шестой, батюшка, на шестой, - поспешила всё та же Анна Викентьевна. - На лифте...
- А-а, - протянул монах, широко улыбнувшись, почему сразу стало видно, что человек он добрый и простой, только... немножко важничает. - И хорошо, что на лифте...

(6 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:krajn
Date:April 4th, 2014 05:25 pm (UTC)
(Link)
Читать интересно.
---
Монах и так виден (на мой вкус), можно не объяснять его.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 7th, 2014 10:43 am (UTC)
(Link)
Это хорошо, что Вы видите. Редкое по нынешним временам качество.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 6th, 2014 05:29 am (UTC)
(Link)
Реально очень. Все - знакомы. Но отчего-то делается неловко как-то. И это правильно)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 7th, 2014 10:44 am (UTC)
(Link)
Заделался "реалистом". Не определюсь, правда, с нюансом: критическим или ещё каким. )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 7th, 2014 10:47 am (UTC)
(Link)
"в высшем смысле", не иначе)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 7th, 2014 10:48 am (UTC)

Грех над дураком смеяться

(Link)
Воспарил, думаете. :)

> Go to Top
LiveJournal.com