?

Log in

No account? Create an account
ЭПИЗоД с ПоНЯТиЯМи [№ 5]: В ВеЧНоСТи ОТКаЗаНО - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

March 17th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
03:19 pm - ЭПИЗоД с ПоНЯТиЯМи [№ 5]: В ВеЧНоСТи ОТКаЗаНО
… надобно, чтобы уединение или заточение
зависели от меня, чтобы я сам мог себе
назначить время и срок.
Барон А.Е. Розен
Июль 1826-го, арестованным по делу 14 декабря и разделённым на «разряды» по тяжести содеянного, зачитывают приговор; чтецом «сентенций» выступает обер-секретарь Сената Журавлёв: «В 3-м разряде только М.С. Лунин, когда прочли сентенцию и Журавлев особенно расстановочно ударял голосом на последние слова – на поселение в Сибирь навечно, - по привычке подтянув свою одежду в шагу, заметил всему присутствию: “Хороша вечность! - мне уже за пятьдесят лет от роду!” – он скончался от апоплексического удара в изгнании в 1845 году: так, почти 20 лет тянулась для него эта вечность. Может быть, что по этому обстоятельству в позднейших сентенциях, по делу Петрашевского, упущено было слово “навечно”».1
Отчаянный каламбур Лунина и выведенная из него догадка Розена о позднейшем будто бы исправлении властью прежде сделанных ошибок, хотя бы во избежание повторений каламбуров и анекдотов, за сменой (и подменой) и утратой части культурных кодов в последовавшие два без малого столетия могут разве что на минутку развлечь случайного читателя. Но ведь вот что здесь главное-то: дело мыслится автором воспоминания, бароном Розеном, именно в категориях Вечности и Евангельской истории. Вот, узнавший свой приговор государственный преступник Розен препровождён в «батальон» Петропавловской крепости и заперт «в комнату довольно просторную с большим окном, в котором только нижние стекла были выбелены мелом»; Розен молится: «В молитве предался во всем всемогущему и вселюбящему господу богу, и ему поручил я все, что было мне дорого и мило, и всех моих ближних по сердцу, и по заповеди, вспоминая слова спасителя на кресте: “Отче! прости им; ибо не знают, что делают”. Это совершенно применимо к нашему синедриону. Солнце смеркалось...» [Выделил. - Л.]2
Выделенное – метафора? И да, и не только. Барон Розен не был одинок в такого рода оценках; многие из участников и сочувствующих в ровесниках и последующих поколениях были с ним единодушны. Воспитанные на «театрализации» мiровидения, эти люди видели себя и своих героев «Христами не того сошествия», веровали в то, что они-то и есть «герои нашего времени», в чьих силах и в чьих руках было или могло оказаться буквально всё, а если же они потерпели поражение, так этому виною только лишь игра случая: карта не так легла-с...3
***
Вот как господин барон подаёт одного из пяти главных «Христов» декабря 14-го: «В 12-м нумере Кронверкской куртины заключен был накануне казни Сергей Иванович Муравьев-Апостол 2-й. Его пламенная душа, его крепкая и чистейшая вера еще задолго до роковой минуты внушали протоиерею П.Н. Мысловскому такое глубокое почитание, что он часто и многим повторял: “Когда вступаю в каземат Сергея Ивановича, то мною овладевает такое же чувство благоговейное, как при вшествии в алтарь пред божественною службою”» [Выделил. - Л.].4 Напомню, что  Муравьев-Апостол 2-й вовсе не странник с сумою в битом пылью, траченном репьями хитоне; Сергей Иванович – элитарий, бывший лейб-гвардии Семёновец, после события 1820 года подполковник армейского Черниговского полка, поднявший мятеж, взятый с бою, с картечным ранением в неудачном и путанном походе на власть. «Душа его была достойна и способна для достижения великой цели. [Продолжает свою «благую весть» г-н Розен. - Л.] В последние минуты жизни он не имел времени думать о себе. Возле его каземата в 16-м нумере сидел юный друг его – Михаил Павлович Бестужев-Рюмин;5 нужно было утешать и ободрять его. Соколов и сторожа Шибаев и Трофимов не мешали им громко беседовать, уважая последние минуты жизни осужденных жертв. Жалею, что они не умели мне передать сущность последней их беседы, а только сказали мне, что они все говорили о спасителе Иисусе Христе и о бессмертии души. М.А. Назимов, сидя в 13-м нумере, иногда мог только расслышать, как в последнюю ночь С.И. Муравьев-Апостол в беседе с Михаилом Павловичем Бестужевым-Рюминым читал вслух некоторые места из пророчеств и из Нового Завета». [Выделил. - Л.].6
Может быть любопытным кому покажется сведение о том, что первой печатью на русском языке мемуары барона Розена были изданы в Лейпциге, весною 1870 года. Достоевский, как известно, с середины 1869-го по середину 1871 года проживал в Дрездене, буквально по соседству, и такое издание не могло не вызвать в нём интереса, по той хотя бы причине, что Розен и «петрашевскую старину» упоминает, а сам Достоевский, сошедшийся в пору своей каторги с иными из «декабристов», в эту как раз пору мучим «Бесами». Дальше ещё плотнее. В 1876 году, с февраля по ноябрь, по пробитии цензорского заслона, мемуары Розена печатались в «Отечественных записках». А в 1875 году, с января по декабрь месяц включительно, в этом же журнале выходил, частями, роман Достоевского «Подросток» – своего рода прелюд к «Братьям Карамазовым». Более чем вероятным, до несомненного, представляется, что Достоевский был знаком с этим текстом, и если вправду так, то не мог он не обратить внимания на нотки «человекобожества», которыми Розен оснащает образы отдельных героев 14-го декабря и «декабризма» как явления в целом. А здесь уже самая прямая связь и с выбором, и с решением, какие принуждены совершать герои-протагонисты последнего романа Достоевского, и с будущностью, в частности, Алексея Карамазова, во втором романе дилогии, по замыслу автора, входящего в заговор с планами цареубийства и устроения «счастья человеческого» в рамках очередной версии «идеального государства».
Как кому угодно, разумеется, однако же мне отчего-то мерещится, что не без трудов, верно, разысканная «евангелистом» Розеном и только лишь отголосками дошедшая до него предсмертная беседа двух слабых бунтовщиков, двух «Христов не того сошествия», двух «исправителей подвига Его», двух невеликих и неудачливых «инквизиторов» вполне могла дать Достоевскому основу для сцены предэшафотного разговора 33-летнего Алёши второго романа дилогии и одного из его мальчиков, одного из двенадцати «апостолов» того дикого по своей фантастичности «царства», которое он, будучи ещё 19-летним приживальщиком подгородного Скотопригоньевского монастыря, мечтал решить «атеизмом и социализмом», дерзким и решительным подвигом «сведения Небес на землю», «с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью» (25; 14).
Ведь (как свидетельствует А.И. Розен о С.И. Муравьёве-Апостоле) для «отечества он готов был жертвовать всем; но все еще казалось до такой степени отдаленным для него, что он иногда терял терпение; в такую минуту он однажды на стене Киевского монастыря карандашом выразил свое чувство. В.Н. Лихарев открыл эту надпись:
Toujours rêveur et solitaire,
Je passerai sur cette terre,
Sans que personne m'ait connu;
Ce n'est qu'au bout de ma carriére,
Que par un grand trait de lumiere,
L'on verra ce qu'on a perdu». [Выделил. - Л.].7
Перевод с французского: Задумчив, одинокий, / Я по земле пройду, не знаемый никем. / Лишь пред концом моим, / Внезапно озарённый, / Познает мiр, кого лишился он.
Ну – чем не автограф «Христа», да ещё на монастырской стене в «матери городов Русских» оставленный? Но и чем не основа для предисловия «От автора», вернее – от г-на Рассказчика романа «Братья Карамазовы», предисловия к двум романам под одним заголовком («жизнеописание-то у меня одно, а романов два» [6; 14]), служащим цели «внезапного озарения» и «познавания мiром – кого лишился он», и выяснению – кто же, наконец, таков «прошедший по земле не знаемый никем»: «Дело в том, что это, пожалуй, и деятель, но деятель неопределенный, невыяснившийся» (5; 14)?..
***
Дальше и более того: кажется не случайным, что в предложенной г-ном бароном конструкции, в упоминании о «сентенциях по делу Петрашевского», тенью промелькивает государственный преступник Достоевский, один из осуждённых спустя четверть века за «людьми декабря» и кому приговором в «вечности» было отказано: новые поколения «Христов» взошли, и «апостол-евангелист» барон Розен дожил до них, получив тем самым удостоверение «вечности», «святости» и «правоты» и преественности скорбного труда – своего и своих заединщиков. И вот что: традиции человекобожества, «христианского социализма» (напомню, кое-что из трудов аббата Ламеннэ окажется в библиотеке Пушкина), бесовства и великоинквизиторства проросли через весь XIX век, дали, в конце концов, грозный и горький русский плод.
Заострённая до запредельного двойственность, «стереоскопичность» и, если угодно, двусветность мiровидения и мiровоззрения скоро перейдёт поначалу в тайное, а там и явное двурушничество, в раздвоение личности с потерей лица как образа и подобия, с утратой надежды на спасительную для мiра красоту исполнения, прежде всего, норм и законов чести и долга. Уже Огарёв и Бакунин гордо, вослед Байрону и Лермонтову, догадаются, что мятежник, бунтовщик, революционер-счастьефикатор скорее не «Христос не того сошествия», но дьяволопоклонник, «демон» и «сатана». Начнётся долгий и мучительный процесс «обратной фаустианы» русского интеллигента,8 путь Герцена, Чернышевского, Розанова, Л.Толстого, С.Булгакова, Бердяева, Мережковского, Блока, Луначарского, Горького...
И вот кое-что о последнем из названных. «... в рассказе “О черте” (1899) Горький представляет “лучшего из всех известных нам чертей, с которыми познакомил нас великий Гете”, в качестве мудрого знатока жизни, обнажающего перед русским интеллигентом “всю ложь и мерзость его бытия”. В написанном в том же году рассказе “Еще о черте” горьковский Мефистофель берет на себя еще более неожиданную функцию “очистителя души” русского интеллигента. Делает он это совершенно бескорыстно – душа Ивана Ивановича взамен за услугу ему совсем не нужна: “Помилуйте?! Куда мне ее? Извините! Я хотел сказать – на что ее мне?.. Это было раньше, когда существовали здоровые, крепкие души...”. После того как стараниями черта из души русского интеллигента были удалены все пороки и мелкие страсти, в ней оказалась пустота (“Одни междометия остались в человеке, да и то без всякого содержания...”)».9
Некогда, во времена Достоевского, в этой душе ещё сшибались в смертном бою  «идеал содома и идеал Мадонны», «хлебы и Бог», «Вавилонская башня и достижение Небес с земли»; сила этой души, потаённая её красота ещё способна была – чудом! – соединить всех отцов и детей, всех братьев Карамазовых земли Русской: такова была мечтательная надежда великого нашего парадоксалиста. Однако случилось противное: протестующий на обе стороны света русский интеллигент добился-таки окончательного «очищения» некогда здоровой и крепкой души, и броуновский хаос «междометий безо всякого в них содержания» дозволил этому-то интеллигенту вывести новый идеал себе – «Алёшу-Христа», с иудиным целованием и обетованием «воскрешения» в абсолют пустоты.
Вот здесь-то, на переходе от «декабризма» к социал-христианству, самое место и время возвратиться как скакнуть к Василию Розанову и его лукавой «Легенде», в очередном эпизоде рассуждения о целом странного текста и представлений о нём, и не только, может быть.
***
Не г-на Розанова изобретение, наверное, однако же из всего известного в писаниях о Поэме «Великий инквизитор» любым, наверное, её читателем выводится прежде всего как бы главное в ней, как бы стержень, и стержень этот в общем и целом определён как «критика Католицизма», разумеется, вышедшая из публицистики «Дневника писателя» и нашедшая гениальное воплощение в художественном переложении, данном от имени Ивана, одного из соузников «тайного общества» загадочных персонажей «Братьев Карамазовых». Отдельные голоса с отдельными, буквально точечными возражениями и недоуменными вопросами, вроде того, что «чудо, тайна и авторитет» действительны равно в Католичестве и Православии, или: «вот же, в описании кельи старца Зосимы для чего-то же даны рядом с Православными иконами Католические “сувениры”», тонут в общем хоре «обличителей»; попытки католиков как-то защитить своё дело от «Великого инквизитора» и как бы от «всего» Достоевского, в силу той же, общей на всех дискретности подходов, при самом начале своём обречены провалу. Но тут причиною, как представляется, не гениальная мощь «антикатолического пафоса» Поэмы и «всего» Достоевского, но прежде всего умственная и душевная слабость как аплодирующих, так и оппонирующих толкователей.
И всё же роль Розанова в этом тупике (а здесь именно что тупик) невозможно ни преуменьшить, ни переоценить. Вот он, навравмши с три короба, порассуждав вдоволь о путях «трёх Церквей» и, соответственно – о религиозном выборе каждой из «трёх рас», по-иезуитски намекнув на «сатанизм» самого Достоевского, встаёт чуть не «защитником Русской веры», промыслителем и пророком возможного «спасения»:
«Нашей Святой Церкви, по неисповедимым путям Промысла, суждено было избрать это “единое” [“благую часть”, Слово Христа. - Л.], которое только и нужно. Она только верила в Спасителя, слушала слово Его. Будем молиться, чтобы эта вера никогда не была отнята у нас». Однако, - продолжает Розанов: «Насколько иссякает в нас сокровище веры, настолько мы начинаем тревожиться идеалами, которыми живут другие Церкви – безбрежным развитием внутреннего чувства и субъективного мышления, или заботами о судьбах человечества и его внешнем устроении. Этими заботами мы силимся наполнить пустоту, которая образуется в нашей душе с утратой веры, и это происходит всякий раз, когда почему-либо мы теряем живые связи со своим народом. “Легенда о Великом инквизиторе” есть выражение подобной тревоги – высшее, какое когда-либо проявлялось; потому что пустота, которую она замещает, - зияющая, в которой дно не только очень глубоко, но, кажется, его и совсем нет» [Выделил. - Л.].10
По видимости, всё верно, и наблюдательно и спасительно, но до елейности; и вот эта-то елейность вдруг начинает горчить. Отчего так? Первое: Розанов видит в интеллигентном человеке «пустоту», корень которой в «утрате веры», причина – «утрата связи со своим народом», следствие – попытка «наполнить пустоту» «заботами о судьбах человечества и его внешнем устроении», по сути – заменить и без того как бы утраченное Православие Католическим «идеалом». Второе: Достоевский в Поэме «Великий инквизитор» (положим, Розанов здесь всё же не подменяет Поэму своей «Легендой») не только дал «высшее выражение тревоги» по этому поводу, но предпринял попытку «заместить пустоту безверия» критикой «соринок в братних глазах», когда в своём-то «бревно». (И здесь Розанов в очередной раз упадает на грабли противоречия самому себе: ведь Достоевский дал критику «идеальному государству», а не гимн и оду, представил памфлет на «идеал», во всех смыслах и со всех сторон терпящий крушение.)
Но для чего же Достоевский повёл «нас» в пустыню заблуждения, для чего науськал на Католиков (оставив в стороне «идеалы» Протестантов), а не направил прямою дорогою в «нашу Святую Церковь»? Как же: показано было, г-ном Розановым, что через Достоевского говорит «злой и страшный Дух самоуничтожения и небытия». Что делать в этаком разе интеллигентному, единичному, самостоящему человеку, опустевшему задолго до Достоевского, а впридачу им-то, как таящимся «сатанистом», до зияния бездны, безо всяких уже «междометий», вконец опустошонному страшной силой «диалектики»?
«Опроститься», наверное, и прилепиться к народу – вроде того, как Толстовский Левин «мужицкой веры» себе добывал, а всё спотыкался; или как Коля Красоткин по базарной площади погуливал, «наблюдая реализм», «отдавая народу справедливость» с готовностью «признать ум в народе», но и «расшевеливая в нём дураков». Пустота в тебе, братец интеллигент, бездонная зияет? - а завали её, пожалуй, верой народной и самим народом, если веры в нём недостанет, докидай: тут-то, глядишь, и спасение. Ну и – «будем молиться»...
Беда в том, что эдак-то не «наша Святая Церковь» выходит из Розановского рецепта, а театральная постановка о ней, с исступлённо ряженой массовкой. Спрашивается: а сам этот интеллигентный человек, душа-то эта полумёртвая, он что, - как нулём стал, по опустошении своём, так нулём и пошествовал? Не единицей – нулём! Но ведь нуль на что ни помножь – хоть на народ, хоть на веру народную, хоть на квадриллион километров от Сенатской площади до храма Христа Спасителя помножь, нуль и выйдет. И как, помилуйте, нулю из пустоты и пустотою молиться, когда в нём и слабой тени Образа и Подобия нет, а одно только зияние бездны да злая ухмылка случайного какого-нибудь, чудом прижившегося междометия? Ни молитв ведь таких, наверное, нет, ни слов для них не придумано – ни на земле, ни на Небесах...
***
Словом, тут многое и о многом ещё нужно говорить, и оно, это многое, хотя бы общим очерком, но будет сказано – и о «театральности» подобного рода подходов, и о присущей им дискретности, и об искажениях, натуральных для той «точки зрения», с какой приведённые здесь примерами Розанов и Горький попытались увидеть полноту русско-интеллигентского дела; о всей той сумятице, из которой «повелители дум» наших дерзнули и понудились вывести идеалом «Алёшу-Христа», с иудиным целованием и обетованием «воскрешения» в абсолют пустоты.
И вот что: при самом окончании ХХ века этот идеал вроде бы и критически, но с явным сочувствием и даже соболезнованием интеллигентского «во-всём-сомнения» выведен был в романе Владимира Маканина «Андеграунд, или Герой нашего времени», где место «междометийной» пустоты в душе героя (писателя без писаний) занимают «справедливая месть» и безальтернативность смерти – не персонажа-протагониста и даже не врагов его и не пожравших одна другую (в 1991-м) «систем», но, как минимум – такого явления, как «русская интеллигенция», как максимум – всего русского мiра. И если уж заводить разговор об «интертекстуальности» этого, замечательного в своём роде произведения (нынешняя генерация «русских критиков» любит об «интертекстуальности» поговорить, потому уже, что говоря об этаком возможно вовсе ничего не сказать), то следует, на мой взгляд, научиться уметь схватывать умственным взором всю полноту «вечности» русской литературы (а с нею «знаковых» текстов немецкой и французской), беря крайним пределом «начала истории» не менее чем г-на Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву»: там истоки современной русско-интеллигентской веры. Там её начало, а окончания и отростки её в нас, в каждом из ныне живущих, потому все мы, или, по крайней мере, большинство нас, веруем верою Человека Подпола – главного человека в русском мiре, как увидел то Достоевский.11
Это-то и страшно. Вера такая страшна. Страшна оттого, что живёт в нас, живёт «приживальщиком» русских души и сердца. И мы с нею, такие, страшны тем уже, что умышленно непредсказуемы, послушно своевольны, парадоксальны из принуждения к «логике», изворотливы на язык из любви к правде, и оттого-то, может быть, гений наш русский несёт на себе едва ли избываемую печать наклонности к суициду как абсурду утраты самого понятия об идеалах, но во имя их, идеалов, посмертного торжества. (Да, да, сказано именно то, что дóлжно было сказать.) Страшнее и притягательнее такой веры и таких нас нет, наверное, ничего в целом свете: покой нам только снится. Меленький и маленький, тихенький и глупенький, буржуазный и бюргерский покой «страны святых чудес», надменно и наивно претендующей на всемiрную гегемонию, и у нас никак, из столетия в столетие, кроме как «во сне», не принимаемый: такие уж мы беспокойно сказошные дураки, таково наше Mystische Kommunion – мистическое причастие, такова наша Volkseigentum – народная собственность. Но, впрочем, хорошо и задаться вопросом: умнó ли искать отдохновений и обителей каких бы то ни было «нег» на поле нескончаемой русской битвы?
***
Скромнейше прибавлю, что автору не приходилось читывать чего-либо внятного от г-д «русских критиков» на поднятый здесь вопрос, именно – о более чем вероятной связи мемуаров барона А.Е. Розена и романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». Впрочем, правда и то, что я замечательно хорошо и давненько уж известен о том, что в нынешней, особенно в нынешней генерации сего племени одне только почти «междометия остались, да и то без всякого содержания». Ну, чем не филиал пустыни постмодернистски окаменелых французских булок, тухлых американских хот-догов и заплесневелых германских гамбургеров, щедро навезённых к нам из страны некогда святых и некогда чудес? Вот уж этим-то точно в вечности отказано, с чем и подписываюсь: Gastronome ambulant и нисколько не Stolz Ликушин.12

1 А.Е. Розен. Записки декабриста // Мемуары декабристов. М., 1988. С. 133.
2 Там же. С. 134.
3 См. выставленное от г-на барона в эпиграф.
4 А.Е. Розен. Записки декабриста // Мемуары декабристов. М., 1988. С. 140.
5 Справка: Черниговского полка подполковник Сергей Иванов Муравьёв-Апостол на год казни его был тридцати годов от роду (1796 – 1826 гг.); поручик Полтавского полка Михаил Павлов Бестужев-Рюмин – двадцати трёх лет (1803 – 1826 гг.). Алёше Карамазову в первом романе исполняется 20 лет, во втором, действие которого развёрнуто должно было быть спустя тринадцать лет, - 33 года; мальчикам-«апостолам» сего «Христа не того сошествия» в первом романе должно было быть по двенадцати лет, однако редактор «Русского Вестника» Н.А. Любимов настоял на увеличении возраста их до четырнадцати; следовательно, мальчики второго романа 25-ти – 27-летние молодые люди.
И вот что ещё удалось узнать А.Е. Розену: «Михаилу Павловичу Бестужеву-Рюмину было только 23 года от роду. Он не мог добровольно расстаться с жизнью, которую только начал; он метался как птица в клетке и искал освободиться, когда пришли к нему с кандалами» (Там же. С. 141). Не утишили только начавшую было жить душу мятежного русского мальчика проповеди старшего друга его, подполковника Муравьёва-Апостола, не испытал он в последних разговорах «последней вечери» «чувства благоговейного, как при вшествии в алтарь пред божественною службою», подобно тому, что испытывал протоиерей П.Мысловский. А ведь он, Бестужев-Рюмин, всего-то за год, наверное, до того требовал на собраниях тайного общества: «Убьём законного государя!», клялся на кресте умереть за свободу и благо сограждан, призывал в свидетели сему Провидение... Впрочем, надеялся молодой герой вовсе не на славную смерть, в чöм и уверял своих сотоварищей: « - Вы напрасно думаете, что славная смерть есть единственная цель вашей жизни; отечество всегда признательно; оно щедро награждает верных своих сынов; наградою вашего самоотвержения будет не смерть, а почести и достоинства; вы еще молоды и вас ожидает не мученический конец, но венец славы и счастья» [Выделил. - Л.]. - И.И. Горбачевский. Записки // Мемуары декабристов. М., 1988. С. 196.
(В скобке: когда заговорщики возразили не в меру горячему пропагатору, что «не для наград, не для приобретения почестей» желают участвовать в деле «освобождения», «Бестужев-Рюмин смешался, видя, что неуместно выразился». - Там же. С. 196. Здесь же хорошо привести следующее, весьма ясно характеризующее «религиозное направление» в подполковнике Муравьёве-Апостоле: «С.Муравьев отвечал, что, по его мнению, лучший способ действовать на русских солдат религиею; что в них должно возбудить фанатизм и что чтение Библии может внушить им ненависть к правительству.
- Некоторые главы, - продолжал он, - содержат прямые запрещения от бога избирать царей и повиноваться им. Если русский солдат узнает сие повеление божие, то, не колеблясь нимало, согласится поднять оружие против своего государя. <...> Поверьте мне, что религия всегда будет сильным двигателем человеческого сердца; она укажет путь к добродетели; поведет к великим подвигам русского <...> и доставит ему мученический венец» [Выделил. - Л.]. - И.И. Горбачевский. Записки // Мемуары декабристов. М., 1988. С. 197, 198. И верх иезуитства и великоинквизиторства: «Вятского полка командир Пестель никогда не заботился об офицерах и угнетал самыми ужасными способами солдат, думая сим возбудить в них ненависть к правительству. Вышло совершенно противное». - Там же. С. 202. Самое, пожалуй, удивительное, что об этом говорит такой же, как Пестель, «декабрист», то есть, это, надо полагать, и есть чистая, или русская правда, совершенно противная, как оказалось, «русской правде» «декабризма».)
И далее, у Розена: «На пути [к месту казни. - Л.]  Сергей Иванович Муравьёв-Апостол не переставал утешать и ободрять своего юного друга  Михаила Бестужева-Рюмина и раз обернулся к духовному отцу П.Н. Мысловскому и сказал ему, что он очень сожалеет, что на его долю досталось сопровождать их на казнь как разбойников: на это замечание священнослужитель ответил ему утешительными словами Иисуса Христа на кресте к сораспятому с ним разбойнику» (Там же. С. 142). Известно, казнь превратилась в совершенный кошмар: «Рылеев, Муравьев и Бестужев [именно Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин. - Л.] испытали еще одно ужасное страдание. Палач, нарочно выписанный из Швеции или Финляндии, как утверждали, для совершения этой казни, вероятно, не знал своего дела. Петли у них не затянулись, они все трое свалились и упали на ребро опрокинутой скамейки и больно ушиблись. <...> Пока снова установляли скамейку, перетянули веревки, прошло несколько минут, и продлилась мука от вторичной борьбы с другою вторичною смертью. Весь день оставались на позорной выставке. С приближением ночи сняли трупы; одни говорили, что ночью в лодке перевезли тела в рогожах и зарыли во рву крепостном с негашеною известью близ самой виселицы» (Там же. С. 142).
Провидение... Бог всем им судия. Аминь.
6 А.Е. Розен. Записки декабриста // Мемуары декабристов. М., 1988. С. 141.
7 Там же. С. 140.
8 Я бы сказал, что термин этот – будто бы «обратная» фаустиана (Фауст как мог и с помощью Мефистофеля «боролся» за счастьефикацию человечества и потому был «спасён Богом») – по-интеллигентски содержательно «обратен», как обращон против себя самого;  известно – благими намереньями вымощена дорога в ад, и гениальная попытка Гёте переменить её направление, «исправить подвиг» чудных и страшных строителей её, увенчалась только лишь переменой надписей на дорожных указателях: «до Врат Ада рукой подать» заменено было на «до Врат Рая 1 квадриллион километров», но пункт назначения остался, разумеется, прежний.
9 Г.В. Якушева. Фауст в искушениях ХХ века. М.: Наука. 2005. С.71.
10 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 15.
11 См. в «профиль» лузера Likushin.
12 Gastronome ambulant – бродячий гурман (франц.); Stolz – гордец (нем.).

(4 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:doch_dekabrja
Date:March 17th, 2014 12:03 pm (UTC)
(Link)
Прочитала метку как "Вежливый инквизитор". Злоба дня.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 17th, 2014 12:06 pm (UTC)
(Link)
Ну да. Злоба дня в зелёных человечках.
А метка хороша. Запомнил. )
[User Picture]
From:duhov_vek
Date:March 17th, 2014 08:30 pm (UTC)
(Link)
"Воспоминания" Розена и "Легенда..." Розанова, все это проплыло в середине 90х перед моим взором в поезде Петербург-Москва, да это ж, думаю, завязка для романа о Карамазовых и "христовидном" Алёше. Ленив был, каюсь. Думал, кто-нибудь другой напишет, более усидчивый. И вот.
[User Picture]
From:likushin
Date:March 19th, 2014 09:53 am (UTC)
(Link)
Да, Поэт, Розен и Розанов рифмуются.

> Go to Top
LiveJournal.com