?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

April 18th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
11:52 am - УБИЙЦА В РЯСЕ
Всевидящее Око

Часть, из существенных, Шестая:

Легенда о семитысячелетнем старце и ответе послушника его.

2. Эпистолярный заговорщик. Поражение духа (эпизод восьмой)

 

... кто будет настолько безумен, чтобы сказать: «Лучше согрешить теперь,

дабы не согрешить после; лучше теперь совершить человекоубийство,

чтобы потом не впасть, не приведи Господь, в прелюбодеяние.

Бл. Августин

 

«Рассказывали, что Дидерот, в бытность в Петербурге, всегда сидел в театре зажмурясь. “Я хочу, - говорил он, - слиться душою с душами действующих лиц, а для этого мне глаза не нужны; на них действует мир вещественный, а для меня театр – мир отвлечённый!”»*

Читатель, - к тебе: стань в конечную точку своей перспективы лицом к себе и оглянись за спину: не прячется ли кто ещё дальше – за тобой? Там всегда кто-то есть, однако ты никогда не увидишь его, потому что он столь ловок, что всегда успевает повернуться к тебе прозрачной или зеркальной стороной своего загадочного существа; в первом случае ты видишь себя – расплывчато удалённого в несуществующую перспективу, во втором – тоже себя, только вблизи, почти вплотную, резко, и оттого уже, от всей этой чрезмерности, глядящего немного потерянным.

Достоевский возвращается в Россию – издалека и к себе.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

За полтора года до возвращения он писал брату Андрею: «Я уже три года без малого женат и очень счастлив, потому что лучше жены, как моя, и не может быть для меня. <...> Жене моей теперь 23 года, а мне 48 – разница большая; а между тем эта разница в летах нимало не повлияла до сих пор на наше счастье» (98; 29.I)**.

У Св. Дионисия Ареопагита сказано: «Истинный любящий и исступивший из себя живёт не своей жизнью, а жизнью возлюбленного». Крайне сложно представить эту пару столь разных людей – Аню Сниткину и Фёдора М. Достоевского – исступившими из себя настолько, чтобы «овеществиться» друг в друге. Что до Достоевского, - тут всё-таки проще: он с каждым своим персонажем исступал из себя, входил в иллюзорную плоть фантома, сотворяя новую «жизнь», новый «характер», новые «чувства», новые «мысли», да так мастерски, что миллионы искушонных и не очень читателей, на время забывшись и позабыв, что пред ними – литература, начинали и продолжают сопереживать и спорить, негодовать и оправдывать фикцию того или иного персонажа так горячо и страстно, точно на её месте только что зримо и осязаемо находился, присутствовал живой человек, из плоти и крови...

Возразят: дескать, любимая жена – другое дело! Конечно, другое, кто ж против, и тем более здесь именно что проще. Иной коленкор – вообразить Анну Григорьевну пробравшейся по всем, путанным и каверзным, крутым и обломанным лесенкам до самых тайных, самых пыльных и бессветных закутков, чуланчиков, пряток в душе столь горячо ею любимого и столь далеко от неё отстоящего супруга: это – и само действие, и представление о нём – почти невозможно. Да что там – «почти»!..

Однако же есть, как minimum, один персонаж, с которым Ане Сниткиной случилось так неожиданно сшибиться, так неотвратимо влипнуть в вязкую субстанцию призрака, что и спустя многие годы по смерти Достоевского призрак этот тревожил, пугал и смущал её. Речь о соблазнённой и растленной девочке от десяти до четырнадцати лет возрастом, мелькнувшей в «Преступлении и наказании», в «Бесах» получившей имя Матрёши. Это давняя и весьма запутанная история...

«С.В. Ковалевская вспоминает, что весной 1865 г. в одно из посещений дома ее отца Достоевский рассказал ей и ее сестре «сцену из задуманного им еще в молодости романа. Герой – помещик средних лет, очень хорошо и тонко образованный, бывал за границей, читает умные книжки, покупает книги и гравюры. В молодости он кутил, но потом остепенился, обзавелся женой и детьми и пользуется общим уважением. Однажды просыпается он поутру, солнышко заглядывает в окна его спальни; всё вокруг него так опрятно, хорошо и уютно. <...> Видит он опять удивительную полосу света, падающую на голые плечит св. Цецилии, в мюнхенской галерее. Приходят ему тоже в голову очень умные места из недавно прочитанной книжки “О мировой красоте и гармонии”. Вдруг, в самом разгаре этих приятных грез и переживаний, начинает он ощущать неловкость – не то боль внутреннюю, не то беспокойство. <...> Начинает ему казаться, что должен он что-то припомнить <...> И вдруг действительно вспомнил, да так жизненно, реально, и брезгливость при этом такую всем своим существом ощутил, как будто вчера это случилось, а не двадцать лет назад. А между тем за все эти двадцать лет и не беспокоило это его вовсе. Вспомнил он, как однажды, после разгульной ночи и подзадоренный пьяными товарищами, он изнасиловал десятилетнюю девочку» [Выделение моё. - Л.] (331-332; 9).

Итак, весна 1865 года, Петербург – время и место рождения этой странной и страшной истории; ещё не было в жизни Достоевского ни чортового Висбадена, ни отца Иоанна (Янышева), ни Каткова, ни «Русского Вестника», ни «Преступления и наказания», ни Свидригайлова, ни «Бесов», ни Ставрогина, ни главы «У Тихона»...

А девочка уже «была». Она «переживёт» Достоевского и выйдет на глаза изумлённой публики в 1908 году – с газетных страниц. Появятся, с самыми сальными подробностями и деталями, различные версии будто бы реальной истории, в которой Достоевский то ли покаянно, то ли издевательски эскамотируя***, признался то ли другу молодости писателю Д.Григоровичу, то ли «ненавидимому всеми фибрами души» Ивану Тургеневу, то ли обоим по очереди. Но тогда, в 1908 году, история эта каким-то странным образом пройдёт мимо вдовы Достоевского, во всяком случае та никак не откликнется на неё. Совсем скандальный оборот дело примет в преддверии Русского Апокалипсиса, осенью 1913 года, когда в журнале «Современный мир» будет опубликовано письмо давненько уж покойного «друга» Достоевского – Н.Страхова к сравнительно недавно на ту пору «бежавшему» в мир иной Льву Толстому. Письмо это было написано и отправлено адресату ещё в 1883 году, но открылось только вместе с графским архивом. (Вдова Достоевского узнала о публикации клеветнического письма, по её признанию, «почти через год», т.е. в 1914-м!) Страхов писал «бесценному Льву Николаевичу» о Достоевском: «в отношении к обидам он вообще имел перевес над обыкновенными людьми и всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. Висковатов**** стал мне рассказывать, как он похвалялся, что... в бане с маленькой девочкой, которую привела ему гувернантка. <...> Лица, наиболее на него похожие, - это герой «Записок из подполья», Свидригайлов в «Преступлении и наказании» и Ставрогин в «Бесах». Одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не хотел печатать, а Достоевский здесь ее читал многим» [Выделение моё. - Л.]*****.

В этом отрывке само высказывание, синтаксис Страховской фразы с головой выдаёт его обиду, обиду лица, скромно относящего себя к «обыкновенным людям»; и семинарист Страхов здесь во весь рост – в этой посмертной Достоевскому винящей «епитимье»: «никогда не каялся до конца во всех своих...». Мотивы, двигавшие Страховым, известны – оставлю, но вот ответа возмущённой вдовы Достоевского не могу опустить – в существенной части: «Федору Михайловичу для художественной характеристики Николая Ставрогина необходимо было приписать герою своего романа какое-либо позорящее его преступление. Эту главу романа Катков действительно не хотел напечатать и просил автора ее изменить. Федор Михайлович был огорчен отказом и, желая проверить правильность впечатления Каткова, читал эту главу своим друзьям: К.П. Победоносцеву, А.Н. Майкову, Н.Н. Страхову и др., но не для похвальбы, как объясняет Страхов, а прося их мнения и как бы суда над собой. Когда же все они нашли, что сцена “чересчур реальна”, то муж стал придумывать новый варьянт этой необходимой, по его мнению, для характеристики Ставрогина сцены. Варьянтов было несколько, и между ними была сцена в бане (истинное происшествие, о котором мужу кто-то рассказывал). В сцене этой принимала преступное участие “гувернантка”, и вот в виду этого, лица, которым муж рассказывал варьянт (в том числе и Страхов), прося их совета, выразили мнение, что это обстоятельство может вызвать упреки <...> со стороны читателей, будто он <...> идет таким образом против так называемого “женского вопроса”...»******

Господи, - «женский вопрос», «истинное происшествие»! Наивность-то экая! Но ведь и верная деталь промелькивает: неестественно было бы, если б Достоевский «для похвальбы» читал сцену растления малолетней члену Государственного Совета (Обер-прокурор Синода – с 1880 года) Победоносцеву – нонсенс! Как бы Аристотель не предупреждал в своей «Метафизике», что «много лжи сочиняют поэты», однако же...

Однако же следует отчеркнуть в припоминании Софьи Ковалевской один хотя бы момент, прежде чем окунуться в историю с несчастной Матрёшей из «Бесов»: эта заключительная фраза: «однажды, после разгульной ночи и подзадоренный пьяными товарищами, он изнасиловал десятилетнюю девочку», точь-в-точь, замени ребёнка на юродивую, которая есть младенец сознанием и рассудком, - сцена из похождений Фёдора Павловича Карамазова (главка «Лизавета Смердящая»). Такая вышла «folie nuit» («безумная ночь»), растянувшаяся на долгие годы, пронизавшая несколько романов («Преступление и наказание», «Бесы», «Братья Карамазовы»), необходимая «для художественной характеристики героя» (всего-то!) и «вдруг» ахнувшая решительным скандалом в стенах стеклянного дома с именем «Достоевский»...

Многие тысячи строчко-километров наверчены на легенду о «болезненной фантазии» Достоевского, мерзоглупостей понагорожено с Вавилонскую башню, и долго ведь ещё не угомонятся любители «сладенького» с «солёненьким» – такова уж подлая человеческая натура. Но эта пошлолюбивая «длительность», хотя и непобиваема, однако и всё ж таки вторична, не столь существенна. Важное в другом: истории растлеваемого, погубляемого ребёнка и его растлителя, становящегося на этом действии великим грешником, выводимого, через годы, через терзание совести к помыслу о покаянии, зародились в сознании Достоевского одновременно, они суть одна и неразделимая история; пересказ Софьей Ковалевской фабулы задуманного Достоевским «ещё в молодости» романа тому ярчайшее и надёжное свидетельство.

Скорее всего, замысел Достоевского, относящийся к 1865 году, так никогда и не стал известен Анне Григорьевне; прочие гибнущие невинные существа, во множестве присутствующие в произведениях её супруга, пред Страховским поклёпом ушли в тень, связи между ними, линии, на которой все они – одно за другим и одно к другому, лицо к лицу – сиротливо постаивают, она не смогла различить; мысль, идея, вложенная Автором во все эти двоящиеся, множащиеся призраки, осталась для Ани Сниткиной не вполне, может быть, ясной. Словом, всё у ней сошлось именно и только на «Бесах», на скандальной главе «У Тихона». Главное для неё было восстановить в сознании современников и потомков нравственный облик покойного мужа, очистить, сколько возможно, грязные пятна, приставшие к его светлому, к его солнечному имени...

Сам Достоевский в такого рода вопросах был весьма щепетилен и вполне отдавал отчёт и в том, что именно он делает, и как это делание его может быть воспринято публикою. Некогда он выставил на титуле романа «Идиот» посвящение любимой своей племяннице – С.А. Ивановой (в переизданиях изъял), но когда о такой же любезности – в пору «Бесов» – попросила другая племянница, М.А. Иванова, и передала просьбу через И.Г. Сниткина, Достоевский ответил мотивированным отказом: «Иван Григорьевич передал мне желание милой Марьи Александровны, чтоб ей посвящена была моя работа. Но этого никак нельзя сделать <...> В романе (во 2-й и в 3-й части) будут места, которые хоть и можно читать даже девушке, но все-таки нехорошо посвятить ей. Одно из главных лиц романа признается таинственно другому лицу в одном своем преступлении. Нравственное влияние этого преступления на это лицо играет большую роль в романе, преступление же, повторяю, хоть о нем и можно прочесть, но посвятить не годится. <...> Я еще далеко не дошел до того места, и всё будет, может быть, очень прилично; но теперь все-таки посвятить не решусь» [Выделение моё. - Л.] (163-164; 29.I).

Глава «У Тихона» ещё не написана, но всё ж таки: «посвятить не решусь».

Последние месяцы долгого заграничного житья; Достоевский в Дрездене, но уже собирается в Россию и весь в нетерпении. 21 апреля (3 мая) 1871 года он пишет к А.Майкову: «Мне из “Р<усского> вестника” выслали к празднику денег, но просимую собственно на переезд тысячу попросили меня подождать до конца июня. А между тем именно ждать-то почти невозможно. В начале августа жена должна родить <...> Пишу Каткову особую и большую просьбу ускорить присылку и объясняю почему. Но если не ускорят, а это наверно почти так будет, тогда что?» [Выделение моё. - Л.] (205; 29.I). И ещё письмо – к В.Губину, от 8 (20) мая 1871 года: «... всё еще имею надежду, что выручит “Русский вестник”, который всегда со мной поступал превосходно. Они обещали прислать 1000 руб., но в июне (то есть в конце июня), а я боюсь, что это будет поздно по состоянию здоровья моей жены, и послал к Каткову вторичную просьбу, с изложением всех причин, чтобы прислали 1000 руб. не в конце июня, а к самому началу. Если пришлют, то, может быть, еще будет время воротиться благополучно <...> На “Р<усский> вестник” я всё еще крепко надеюсь» [Выделение моё. - Л.] (210; 29.I).

В июле 1871 года Достоевский в России, в Петербурге, 16 июля жена родила ему сына, назвали Фёдором. Новый, 1872 год Достоевский встречает в Москве.

Он отправился к «многоуважаемому Михаилу Никифоровичу» «говорить о деле», просить «о деньгах и о сведении старых счетов» (222; 29.I). Достоевский, в опасении, что «решение будет неблагоприятно», «хотя Катков чрезвычайно желает сделать мне всё, что возможно», решается на то, в чём берёг себя долгие годы и в чём делал исключение лишь для избранных, редких друзей – Майкова и Страхова: «Вот черта: я рассказал Каткову, глаз на глаз, сюжет моего будущего романа и слышал от Аверкиева, что он уже рассказал сюжет двум лицам. Если так, то не может же он относиться к моей просьбе пренебрежительно» [Выделение моё. - Л.] (223-224; 29.I).

Эта невероятная для Достоевского щедрость – открыть сюжет будущего романа (речь, скорей всего, шла о замысле «Подростка») – имеет свою, немалую в ситуации Достоевского, цену: получение денег на житьё, скорейшее получение, во что бы то ни стало и чего бы то ни стоило! Прошу тебя, Читатель, крепко запомнить сей эпизод: скоро будет случай к нему вернуться и взглянуть на него с неожиданной стороны – через некую перспективу и лицо в лицо...

Тем временем история главы «У Тихона» уже началась. Глава изначально должна была занять место во второй части «Бесов», после – стать началом третьей части. Достоевский правит её, «смягчая» и «облегчая» исповедь Ставрогина, утяжеляя осуждение его греха со стороны Тихона...

В конце марта-начале апреля 1872 года Достоевский пишет к Н.А. Любимову из Петербурга: «Мне кажется то, что я Вам выслал (глава 1-я “У Тихона”, 3 малые главы), теперь уже можно напечатать. Всё очень скабрезное выкинуто, главное сокращено, и вся эта полусумасшедшая выходка достаточно обозначена, хотя еще сильнее обозначится впоследствии. Клянусь Вам, я не мог не оставить сущности дела, это целый социальный тип (в моем убеждении), наш тип, русский, человека праздного, не по желанию быть праздным, а потерявшего связи со всем родным и, главное, веру, развратного из тоски, но совестливого и употребляющего страдальческие судорожные усилия, чтоб обновиться и вновь начать верить. Рядом с нигилистами это явление серьезное. Клянусь, что оно существует в действительности. Это человек, не верующий вере наших верующих и требующий веры полной, совершенной, иначе... Но всё объяснится еще более в 3-й части» [Выделение моё. - Л.] (232; 29.I).

Он прибавит в завершение письма: «Примите от всей души уверение моего полного, искреннего и совершенного уважения и простите мне чернильное пятно на верху страницы; не сочтите за небрежность, что я не переписал письма» [Выделение моё. - Л.] (232;29.1).

Что же это за герой такой, что за страшная и окончательная личность этот великий грешник, «не верующий вере наших верующих и требующий веры полной, совершенной, иначе...»? Позволь, Читатель, но не о нём ли, не о том же ли герое, «характере», вошедшем спустя несколько лет в плоть другого персонажа, будет объясняться его «частность и обособление», носимая им в сердце «сердцевина целого»; объясняться тем, что он «юноша отчасти уже нашего последнего времени», то есть «честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею силою души своей, требующей скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью»; что он «хочет жить для бессмертия», но точно так же, «если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты (ибо социализм есть <...> атеистический вопрос, <...> вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю)». Не о нём ли будет: «Сказано: “Раздай всё и иди за мной, если хочешь быть совершен”» [Выделение моё. - Л.] (25;14)?

Разве нет в этих словах полного и полнейшего в зеркальном искажении тождества: «требующий веры полной, совершенной, иначе...», и «“Раздай всё и иди за мной, если хочешь быть совершен”»? Последнее восходит к словам Христа, первое – хула на Бога и восстание на Церковь. И вот, эти слова, как и должно быть в последние времена, наконец – вместе, и зов Христа выставлен в «Вавилонской рамке»... Что же до чернильного пятна, так это, и верно, не от небрежности у педанта и профессионала в вытирании перьев, это – символ, знак, аналогичный следу легендарной Лютеровой чернильницы на стене…

До осени 1872 года протянется история с главой «У Тихона»; Достоевский будет переписывать главу, подыскивать «варьянты», переписываться с редактором Любимовым, «ультиматировать» и теряться, а в начале октября поедет к «многоуважаемому Михаилу Никифоровичу». 9 октября он напишет из Москвы, уверяя жену в полной своей уверенности в успехе: «Мне покойно. С Любимовым по виду всё улажено, печатать в ноябре и декабре, но удивились и морщатся, что еще не кончено. Кроме того, сомневается (так как мы без Каткова) насчет цензуры. Катков, впрочем, уже возвращается: он в Крыму и воротится в конце этого месяца» (254; 29.I).

В ночь с 10 на 11 октября 1872 года в нумере московской гостиницы «Европа» с Достоевским случится «один из сильных припадков» падучей (255; 29.I). Через несколько дней он возвратится в Петербург. Для него долгая, затянувшаяся история «с девочкой» уже закончилась: Катков воротится в Москву только в первых числах ноября, а 14 числа выйдет очередная книжка «Русского Вестника» с третьей частью «Бесов», но без главы «У Тихона». В многолетней своей игре с редакторами «Русского Вестника» Достоевский потерпит самое, пожалуй, за все эти годы, сокрушительное поражение, но, поражонный, он восстанет и снова – шагнёт... на ту же дорогу.

Он воспримет преподанный ему урок и разведёт импозантного, образованного, щедро одарённого барина из замысла 1865 года, вдруг, по истечении двадцати лет припомнившего о страшном своём преступлении, и молодого подпившего гуляку, подзадоренного пьяными товарищами на глумливое, скотское дело: барин обретёт черты Таинственного посетителя, превратится в «простого» убийцу из ревности, гуляка обернётся Фёдором Павловичем Карамазовым. Девочка «подрастёт», обернется юродивой, половозрелым младенцем. «Чересчур реальное» обретёт черты «фантастического», «нравственность» будет строго соблюдена. Достоевский выведет для себя, что погубление невинной души и детской жизни через осквернение плоти вовсе не непременно обязательно для великого грешника на страшном пути его, что помимо разврата плотского есть дорога и путь прямей и короче – хрустальная дорога и твёрдый путь: пролегает он через души русских мальчиков, тянущихся к подвигу, к жертве, представляющих и подвиг и жертву вполне как на театре; к ним, к этим мальчикам – неважно, десяти- или четырнадцатилетние они, Достоевский направит своего очередного и нового «нового героя».

Сказано – о детях: «пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие» (Лук. 18,16); и сказано: «Кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня» (Мар. 9,37). Но сказано и о погубляющих детей: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской. Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит» (Мат. 18, 6-7). И вот: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мат. 10, 28); «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные» (Мат. 7, 15)...

Любопытные совпадения случаются иной раз в жизни никогда не видевших друг друга людей. Достоевский, принявшись за «Братьев Карамазовых», набросает в записной книжке ряд вопросов, и среди них такой: «Имеет ли право Идиот держать такую ораву приемных детей, иметь школу и проч.? <...> Статью Льва Толстого о школьном современном обучении в “От<ечественных> зап<исках>”...» (199;15). «Идиот» этот – не князь Мышкин, Лев Николаевич, а будущий Алексей Карамазов. Странно, не правда ли? Но вот случай: ещё в 1859 году большой чудак, оригинал и тёзка вымышленного князя граф Лев Николаевич Толстой открыл в Ясной Поляне школу для крестьянских детей. В удивительной этой школе, среди прочих странностей, замечателен был такой обычай: нерадивому ученику привешивали на спину «пергамен» с надписью: «лгун», и водили по деревне. Просуществовала школа до конца 1862 года. Кончилось тем, что в III Отделение поступил рапорт некоего полковника Воейкова, в котором утверждалось, что студенты, проживающие в имении графа в качестве школьных учителей, замечены в чтении запрещённых сочинений, и ведутся речи «возмутительного содержания». За графом установили негласный надзор, а вскоре и вовсе нагрянули – по совсем уже глупому доносу – с обыском. Дело получило огласку.

Случайность, разумеется, то есть, я хотел сказать – совпадение. К тому же сам-то Фёдор Михайлович, как припомнила впоследствии его вдова, в отклике на посмертные обвинения Страхова в том, что Достоевский якобы завидовал Толстому, писал о графе в самом возвышенном тоне: «Такие люди, как автор “Анны Карениной”, - суть учители общества, наши учители, а мы лишь ученики их»*******.

Разумеется, Страхов лгал, ему «пергамен» на спину б: никакой у Достоевского «зависти» к Льву Николаевичу не было, и, тем паче, каких-то намёков. Впрочем, последнее – явная Ликушинская отсебятина и подписываться здесь не под чем. Бегу-у!..

 

* М.И. Пыляев. Старое житьё. Замечательные чудаки и оригиналы. СПб., 2006. С. 224.

** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

*** Эскамотировать – обморочить (франц. еscamoter).

**** П.А. Висковатов (1842-1905) , историк литературы, профессор.

***** А.Г. Достоевская. Воспоминания. М., 1971. С. 396-397.

****** Там же. С. 402-403.

******* Там же. С. 401.

 


(16 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 18th, 2009 10:46 am (UTC)
(Link)
Ну вот, ну вот... безымянная коллекция дудочек крысолова. И все - фальшивят)
[User Picture]
From:likushin
Date:April 22nd, 2009 09:27 am (UTC)
(Link)
Сбежавшие возвратились и врат не нашли куда войти. Хоть и не ко Дню, но: Христос воскрес.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 22nd, 2009 09:44 am (UTC)
(Link)
Воистину Воскрес! :)
С возвращением! Как там божьи коровки? И почему - врат не нашли?
[User Picture]
From:likushin
Date:April 22nd, 2009 10:30 am (UTC)
(Link)
Коровкам холодно. А врат не нашли оттого, что от мороза до маразма - рукой подать.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 22nd, 2009 11:19 am (UTC)
(Link)
Коровок жаль. А от мороза маразм - редкий случай. И как раз - к павловской среде.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 25th, 2009 03:39 pm (UTC)
(Link)
Я сам - редкий случай (к павловским средам).
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 25th, 2009 07:26 pm (UTC)
(Link)
на самом деле - и без павловских сред)

новый аватарчик, снимающий маску - (это кто?))) и "дизайн" - стильный и "про сатаринную жисть", блеск... действительно, редкий случай!
[User Picture]
From:likushin
Date:April 25th, 2009 07:35 pm (UTC)
(Link)
Это он - к ленинградским почтальон.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 26th, 2009 08:13 am (UTC)
(Link)
романтично) стучиться в дверь освобождать ракитина-убийцу)
с цифрой пять на медной бляшке, и в форменной фуражке.
[User Picture]
From:likushin
Date:April 26th, 2009 08:47 am (UTC)
(Link)
Цифру-то для чего огласке предали? Эх Вы, а ещё социалистка!)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 26th, 2009 11:08 am (UTC)
(Link)
(шепотом) тут вообще социализм не катит... это же про военную почту, боевую)
но в тему же: "слава честным почтальонам в жарких битвах закаленным")))
[User Picture]
From:likushin
Date:April 26th, 2009 11:17 am (UTC)
(Link)
Это что, песня такая? И меня - в песню, со славой? Это да, это щеткой по пяткам тщеславия!)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:April 26th, 2009 11:43 am (UTC)
(Link)
)))
это стихотворение Маршака, "Военная почта" называется...

Кто стучится в дверь ко мне
С толстои сумкой на ремне?
С цифрой <> на медной бляшке,
В старой форменной фуражке?
Это - он,
Это - он,
Ленинградский почтальон...

и дальше там на 3 страницах про разные страны и военный героизм)

Через всю пройдут страну
Два листка в конверте
И приедут на войну,
В край огня и смерти.

ни намека на тщеславие.. просто - война
[User Picture]
From:likushin
Date:April 26th, 2009 12:01 pm (UTC)
(Link)
Вот уж где на безграмотности уловлен - на Маршаке! А ведь и не знал - честно. Кроме четверостишия известного - ничего не знал. Да...
Слава Богу, ненаелозил шкодливым языком.
[User Picture]
From:hoddion
Date:April 20th, 2009 06:53 pm (UTC)
(Link)
Христос воскрес +
[User Picture]
From:likushin
Date:April 22nd, 2009 09:23 am (UTC)
(Link)
Воистину.+

> Go to Top
LiveJournal.com