?

Log in

No account? Create an account
ЭПИЗоД с ПоНЯТиЯМи [№ 3], или «С ВеЩаМИ на ВЫХоД!» - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 19th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
02:23 pm - ЭПИЗоД с ПоНЯТиЯМи [№ 3], или «С ВеЩаМИ на ВЫХоД!»
Порой мне снятся сны восхитительные, исполненные самых достоверных чудес: мира, обретения, любви, и, разом – восторга и тревоги. Воспоминание об этих снах, помимо того, что само по себе радость, обладает удивительным свойством: оно будит мысль, вызывает другие воспоминания – о некогда осмысленном, но отчего-то оставленном «на дальней полке», полузабытом.
Вот в одно из таких светлых и покойных утренних пробуждений припомнилось мне давнее размышление. В нём я представлял себе трактирную встречу младших Карамазовых, коду её, с финалом рассказанной Иваном поэмы о Великом инквизиторе. Вспоминал вопросительно, недоуменно, и недоумение моё целиком обращено было на единственного слушателя поэмы, на вовсе не чуждого литературы, богословия и философии Иванова братца, Алёшу. 
Вот Иван окончивает великую свою песнь, вот он позволяет старику Инквизитору, выговорившись «всему, до конца», подойти к двери темницы, отпереть её и, обернувшись к Пленнику, выговорить:
- Ступай и не приходи более... не приходи вовсе... никогда, никогда!..
Пленник – так же молча, как молчал во всю «исповедь» старика, уходит.
Какова реакция Алёши? Он спрашивает невозможное для того положительного обличья, каким наградили его русская и мiровая культурные традиции, каким они пересотворили этого персонажа ради обретения вечного сна с миром упокоившейся мысли.
- А старик? - вскрикивает Алёша. И, выслушав ответ, обрушивается на Ивана:
- И ты вместе с ним, и ты?..
Ну, дальше, известно, осыпаются «клейкие листочки», через «листопад» топорщится «сила низости карамазовской», которая суть «всё позволено». И главное в навершии сцены трактирного разговора – Алёша совершает очередной акт «литературного воровства» (первый случай замечен был Ракитиным, в главе «Семинарист-карьерист», когда Алёша, оправдывая Ивана, «перефразировал» старца Зосиму). Алёша целует брата, повторяя жест Пленника, которого Инквизитор, Алёша, «русские критики» с читателями принимают за «Христа», хоть и «не того сошествия»: так презентовал этого персонажа автор поэмы, Иван.
Всякого из хоть сколько-нибудь начитанных в Евангелии «Христов» поцелуй застаёт врасплох, будит тревожные вопрошания: известно, канонический Христос никого не целует, напротив – Иуда выдаёт Христа целованием, обрекая Его на арест и допрос и пытку и казнь. Но чем вызвано появление столь странного жеста в Поэме? Инквизитор окончил свою «исповедь» и ждёт от Пленника ответа, «чтобы тот сказал ему что-нибудь, хотя бы горькое и страшное» (239; 14). «Горькое и страшное» – это, положим, такое: «Вы, батенька, христопродавец, диаволов лакей, и ждёт вас ад, огнь негаснущий и вечное проклятие». Но ответом становится милый поцелуй, спасающий «Христа не того сошествия» от уготованного ему костра. «Не тот Христос» вдруг становится «Иудой», предаёт «классическим» жестом иуду Инквизитора, если прямо следовать аналогии – обрекая его казни, производя в «Христы», а себе, ценою жизни старика, открывая пути к спасению... Прямя нить аналогий и аллюзий – Иуда целует Иуду... Что за дикая, что за несусветная фантазия правит бал в перевёрнутом с ног на голову мiре великой поэмы? Тайна.
Вот и мне, на пробуждении от чудесного моего сна, вспомнилось: «Эк ведь Иван вам загадку задал! - с явною злобой крикнул Ракитин» (76; 14). Разумеется, на самом-то деле загадку задал Достоевский – загадку настолько тёмную, что человецы из поколения в поколение ломают головы над её разрешением, но удовлетворительного, непротиворечивого ответа так и не сыскалось.
А ведь он есть – искомый ответ.
***
Алёша бросает Ивану обвинение, но где вина Ивана? (Замечу, что Алёша не раз замечен на лжи и на ложных обвинениях – такова характерная черта этого образа.) Вправду ли Иван виновен в том, что «изгнал из своей жизни Христа» и остался с иезуитами, масонами и Инквизитором – олицетворениями неких мiровых, тёмных, сатанинских сил? Неужели юнец Алёша прав, а старец Зосима, судя об Иване и его исканиях, ошибся? Обычно так и «думают», и, убегая думать научают, что Ивану, дескать, не случайно в его «галлюцинациях» является не Христос, не кто-либо из ангелов и святых и не Райские врата с обителями, но поначалу некие «мертвецы» (отчего не те самые, науке «воскрешения» которых учил Ивана Алёша?), а после – Сатана. То есть выходит, что Иван – адепт и пропагатор «великоинквизиторства», как «идеи окончательного устроения судеб человека», по формуле Василия Розанова. Верны ли формула и логика подобных рассуждений, возможна и уместна ли в столь сложном деле такая уж простота, не сопряжена ли она с «воровством», по известной пословице, воровством неких смыслов, с которыми Достоевский вышел к читателю?
Вот момент, которому, кстати говоря, Алёша был свидетелем, и который может пролить толику света на тёмное полотно загадочной картины. В келье старца Зосимы при разборе скандальной статьи о «церкви-государстве» Иван говорит:
« - Если бы всё стало церковью, то церковь отлучала бы от себя преступного и непослушного, а не рубила бы тогда голов, - продолжал Иван Федорович. - Я вас спрашиваю, куда бы пошел отлученный?» И отвечает – сам себе, что «когда церковь станет на место государства», преступнику, которому «некуда» на всей земле пойти, останется решить дело не иначе как «с отрицанием всей церкви на всей земле: “Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, убийца и вор, - справедливая христианская церковь”» (59; 14). Иван прибавляет – важнейшее: «Это ведь очень трудно себе сказать, требует условий огромных, обстоятельств, не часто бывающих». Но ведь – бывающих! Но ведь – не невозможных! А значит, рано или поздно, но церковь-государство обречено смуте, череде бунтов, заговоров и революций, а там и гибели под натиском день ото дня множащихся «справедливых христиан», которые отлучены от церкви, но которые, надо полагать, установят новое государство, новую церковь, на неких новых основаниях...
Оставив Зосимову келью, переношусь в «Севильскую» ночь «Великого инквизитора» и вижу, что Достоевский, руками Ивана, делает хитроумный ход: Иван подводит поэму тем, что хоть поцелуй Пленника «горит на сердце» Инквизитора, «но старик остается в прежней идее» (239; 14). Но разве не очевидно (спрашивается из меня), что «прежняя идея» Инквизитора, в самом основании своём, в фундаменте, дала трещину, и трещина эта стариково «сердце», его измученная сама собою душа, которую прежде он запродал Сатане и которую излил первому встречному призраку, принятому им за «Христа не того сошествия»? Разве не ставил кардинал-предатель условия «Христу» – дескать, дай вместо свободы чудо хлебов («ещё не поздно»!), и все «наши» станут за тебя, и всё станет на Твоё место? Разве не изменил он этим «условием» (на минутку!) своему повелителю, «страшному и умному духу, духу самоуничтожения и небытия», и разве не изменил вдвое, намереваясь поначалу, как должно сатанисту, сжечь, уничтожить Христианина (Omnis Christianus Cristus est – Всякий Христианин – Христос {лат.}.), и вдруг отпустив его?..
Помилованием «Христа» Достоевский возвращает читателя в Зосимову келейку, к обсуждению первого из «парадоксов» Ивана, указывает на органическую связь головоломки о превращениях – Церкви ли в Государство, Государства ли в Церковь – «всё тот же чорт, только с разных концов», с Поэмой, с происходящим в ней (и не только в ней, но во всём романе – понимание этого архиважно); более того – даёт продолжение как развитие положений статьи в положениях Поэмы, и развитие такого размаха, что «католическая идея» в нём остаётся лишь частным случаем, эпизодом, пройденной ступенькой исторического падения, но никак не «идеей окончательного устроения судеб человека» (подобное и для Ивана Карамазова невозможно, вопреки Розановским уверениям).
***
Таков тезис, теперь аргументы:
1) Старец Зосима в «келейном» обсуждении статьи Ивана разрубил гордиев узел дилеммы с взаимопревращениями Церкви и Государства, дал решение, достойное героев древнегреческих истории и мифологии, и Достоевский подал это решение столь тонко, что за всё время после него никто не смог осилить его «тонкости»; открываю: спасительно для человечества не Церковь в Государство и не Государство в Церковь «превращаются», но Общество христианское может и должно стать Церковью. Это, по Достоевскому, и есть воплощение «идеи окончательного устроения судеб человека». Неизбежность положительного решения сумел увидеть Зосима в философских построениях Ивана Карамазова. В силу понимания опасности для себя такой философии Сатана обрушивает на Ивана всю мощь своей казуистики, прямого и косвенного, через других персонажей романа, «отрицательного» воздействия. Между тем, о торжестве положительного решения над угрозой отрицательного свидетельствует провúдение Дмитрием будущей судьбы Ивана (оставленной второму, не случившемуся роману дилогии): « - … брат Иван всех превзойдет. <...> Он выздоровеет» (184; 15).
2) Поскольку, как уж известно, персонажи-протагонисты Достоевского есть «идеи», целое которых раскрывается в полноте высказываний и поступков героя-«идеолога», Ивана Карамазова и его идею об «идеальном» государстве возможно сознать, только взявши к рассмотрению все три представленные в романе части, в которых идея выражена: а) статью Ивана и её обсуждение в келье Зосимы; б) поэму о Великом инквизиторе (вместе с рефлексиями на неё Алёши); в) поэму «Геологический переворот», поданную Сатаной, включая и кое-что из высказанного этим персонажем в главе «Чорт. Кошмар Ивана Фёдоровича» (потому так, что Иван силится «убедить» своего визави: «это я, я сам говорю, а не ты!»).1
3) Папский Рим был при Достоевском и Розанове, а и ныне есть только лишь макет Церкви, обратившейся в Государство, выставочный образец, заданная форма, в которую живое тело Католичества так и не улеглось, как не поместилось. Когда Розанов утверждает, что «Католицизм закончен, завершен в своем внутреннем сложении»,2 его категоричность, конечно, отвечает полемическому задору «Дневника писателя», однако на фоне построений Ивана Карамазова, с их исторической и промыслительной глубиной, с их многоплановостью, если угодно – с претензией на надмiрную отстранённость взгляда, такого рода максимы выглядят сущим мальчишеством. Точно как Папский Рим, «церковь» Инквизитора вовсе ещё не государство, она тайное общество заговорщиков, лишь грезящих о полноте власти, выслеживающих и уличающих неверных, ведущих следствие и вынужденных отдавать преступника во власть суда светского, лицемерно, но «настоятельно прося этот суд, чтобы он <...> смягчил свой приговор и не доводил бы дело до пролития крови и опасности смерти».3
4) Девяностолетний старик признаётся «Христу не того сошествия» в сугубом, в «двойном» двурушничестве: внешне он – истый слуга Христовой Церкви, Католик, Христианин (и тем уже «Христос»), священноначальствующий кардинал и судия, глава Инквизиции; на самом деле – слуга Сатаны, основатель тайной «Церкви», обманщик и заговорщик, живущий «исправлением подвига», торжеством смерти без воскресения (исключительно для паствы своей, не для себя и себе подобных – «избранных»: тоже ведь – вера!), и всё – из «любви к недоделанным пробным существам, созданным в насмешку», «чтоб они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того чтобы хоть в дороге-то жалкие эти слепцы считали себя счастливыми» (238; 14).
Кстати говоря, здесь самое время вспомнить «воскресение», торжественно обещанное Алёшей избранным мальчикам своим (в завершении первого романа дилогии): ну, чем оно не «воскресение» избранной горстки аристократов и «апостолов» «церкви-государства» Великого инквизитора, добровольно взявшей на себя несчастье хранения и претворения в жизнь «великой тайны»? Вспомнить, главное, для того, чтобы сознать наконец – куда, в какую бездну ведут пиетизмы «русских критиков» (и между ними части «умствующих» наших священнослужителей), слезливо и радостно, поколение за поколением, выпевающих «осанну» этому персонажу, этому, пока ещё «невеликому» инквизитору, «романному Христу» и двурушнику, отцеубийце Алёше...
5) Иван открывает Алёше, что Инквизитор двурушник и лжец, и объявляет при том «твёрдую веру» свою – не в научение Инквизитора, не в его идеал (идеал «церкви-государства»), но в то, «что этот единый человек [прообраз Инквизитора, реальный сатанист-заговорщик. - Л.] и не оскудевал никогда между стоящими во главе римского дела», т.е. Католичества. Иван выносит приговор делу и делателю его, «единому человеку», который никак нельзя расценить клятвой верности заговорщикам из предполагаемого «тайного общества». Иван предполагает также, что подобного рода «тайный союз, давно уже устроенный для хранения тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей» (239; 14) существует и у масонов, и что во взаимной вражде католиков-иезуитов и масонов есть «раздробление единства идеи, тогда как должно быть едино стало и един пастырь» (239; 14).
Что отвечает брату Алёша?
- Ты, может быть, сам масон!.. Ты не веришь в Бога... ты едешь [Иван с дороги в Европу завернул в Скотопригоньевск. - Л.], чтобы к ним примкнуть...
Да право, так ли это? То ли говорит «христианнейший» мальчик Алёша, успевший брякнуть, что и Инквизитор «не верует в бога» (238; 14)? То ли он видит, если принять во внимание веру Инквизитора в Сатану: одно в отрыве от другого разве возможно – «хотя бы» у Достоевского? (См. главу «У Тихона» в романе «Бесы».)
Но вот что более, может быть, важно, и что, как правило, не замечается «массознанием» и «учителями нашими»: когда Инквизитор выговаривает приговор стаду своему: «Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть. <...> Ибо если б и было что на том свете, то уж, конечно, не для таких, как они» (236; 1), - в этих словах и есть предвестие продолжения поэмы о Великом инквизиторе и его «идеальном» государстве, и продолжение это дано в поэме «Геологический переворот», в том царстве, где уже не только «тайное общество», но и сама-то ложь как бы не нужна – «ложь» о бытии Божием, где все прямо отвергают эту «идею» и разом, на «мгновение жизни» становятся «счастливы», потому «всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как бог» (83; 15).
Вот тогда-то, по Ивану Достоевского, а не по «Ивану» Розанова и его фальшивой «Легенды», «человечество устроится окончательно» (83; 15). С оговоркой: «окончательность» эта осуществима в той же степени, в какой человечество способно к твёрдому и длительному и созидательному единодушию, вне эксцессов «нововавилонского» какого-нибудь аффекта – это первое, и второе (что, разумеется, первостепенно по значимости) – «разрушением в человечестве идеи о Боге» бытие Божие, «само по себе» не отменяемо.
6) Особо отчеркну: Поэма Ивана вводит читателя не в историческую реальность XVI века, но в мiр фантастический, в мiр «идеальный», в мiр философского суждения и поэтической грёзы, в мiр только лишь правдоподобный, как правдоподобно пророчество о будущих судьбах реального человечества и реального мiра. Но более того – Поэма Ивана суть пророчество автора «Братьев Карамазовых» о будущих судьбах персонажей романа-дилогии, в первую очередь – главного, «выясняемого» героя, Алёши Карамазова, имеющего привычку к «литературному воровству», как попытке материализации чужих идей, чужих мыслей, на свой манер и в меру своего понимания трактуемых этим персонажем.
7) В этой-то точке должен совершиться (понуждаемый логикой рассуждения) разворот к недоумению моему, с которого начат настоящий «Эпизод», и которое обращено на Алёшу, спрашивающего невозможное для того «положительного» обличья, каким наградили его русская и мiровая культурные традиции, каким они пересотворили этого персонажа. Алёша, напомню, спрашивает об оставшемся в одиночестве Инквизиторе и обвиняет Ивана в том, что и тот, дескать, «остался с ним».
Итак, вопрос – естественный для всякого, по моему разумению, Христианина, окунувшегося вдруг, точно в воды Святого Крещения, в фантастическую реальность Поэмы и узнавшего вдруг, что Некто, сотворивший чудеса в размер Евангельских и незамедлительно узнанный и признанный толпою по лучам «Света, Просвещения и Силы», которые «текут из очей его» (227; 14), был пленён властями, как злой еретик, но затем тихо отпущен, т. е. и во зле таком уж не уличон, чтобы казнить его, и не признан «истинной Церковью» – исторгнут «во тьму внешнюю», отлучен. Что должен при этих данностях спросить такой уж Христианин, каким почитается «романный Христос» и «русский инок» Алёша? Разве не это:
- Я вас спрашиваю, куда бы пошел отлученный? Куда бы он мог пойти, чтобы я достиг и увидел Его?
Я, во всяком случае, именно это бы и спросил, ведь если «старик остается» в точке своей «идеи», то «куда он денется», чтобы так уж о нём переживать;4 а вот куда направился отпущенный им Пленник, на какую границу, в какую область того фантастического, будто бы Испанского государства, где правит бал тайное общество, конклав «иезуитов», правит аd majorem gloriam populi sui,5 и где повсюду Пленника поджидает опасность?
Продолжения! - вот чего, со всею необходимостью, естественной для Христианина, должен был, по моему разумению, потребовать «романный Христос» Алёша от автора Поэмы. Продолжения, как главного и невысказанного и таинственнейшего в Поэме, где всеми условиями, заранее положенными Иваном в её основу, обетовано торжество Христа. Ведь, в понимании Алёши, в понимании Инквизитора, в полуторавековом уже почти сне «русских критиков», Пленник есть Христос! А где Христос, там торжество истинной Церкви, без, разумеется, само собою уничтожающегося разделения на «фракции», на конфессии, с чаемым прозрением атеистов и иноверцев...
Алёша не требует продолжения, не устремляется по следам «Христа не того сошествия»; актом «литературного воровства» он умножает череду кульбитов Иудина целования, самочинно-дерзко, вне завещанного Зосимой усилия, точно чудом каким «низводит Небеса на землю», совлекает на себя «Христов лик», «обоживается», упадая в «человеко-боги»; наконец – даёт ответ головоломной загадке Достоевского, ответ единственно возможный, если исходить из манеры Достоевского выносить «прятки» свои на видное и тем уже «незамечательное» место.
Но не оттого ли Сатане Иванова «кошмара» Алёша так уж «мил»?
8) Exsul sicut mortius – изгнанник подобен мертвецу, есть такая поговорка у латынян. Вот, множество самых разных людей десятилетиями мучают бумагу и мониторы вопрошанием и версиями ответа на него: «для чего Пленник молчит?» При этом, для всех этот Пленник есть «Христос». Точно как для Инквизитора. Но если всякому даётся по вере его, какой «Христос» может быть дан «верующему сатанисту» Инквизитору, сотворённому парадоксалистом Иваном? Так не долг ли и обязанность Христианина – настигнуть и обличить «Христа не того сошествия», слóва не молвившего «во Христе»: а вдруг тот – личина, морок, Антихрист, который, известно, также явится с чудесами и в подобии?
Но вот что главное, пожалуй, в знаменитом апокрифе: разве не следует предположить (хотя бы – предположить), что кем бы ни был этот персонаж – подлинно Христом, или одной из версий Анти-Христа, будучи выпущенным на свободу и обладая чудесной мощью, при тожестве или «подобии» известному в человечестве Образу, он, если уж не «испарился» по выходе из тюрьмы, доставил бы страшно много хлопот своему спасителю. Разве нет?6
Одним словом – продолжения! Продолжения, которое дано Иваном в пояснениях к статье о «взаимопревращениях» Церкви и Государства и в «Геологическом перевороте». Имеем: «церковь-государство» Инквизитора прекратило, на Пленнике (кто бы это ни был), «механически рубить головы преступным и непослушным детям», оставило, если не навсегда, так хотя на раз, свои «огненные потехи». В «церкви-государстве» Пленник есть «преступный и непослушный», пришедший «мешать», а значит «воровать и убивать» – «воровать и убивать» власть и «свободу», исхищенные узурпаторами-сатанистами. В «церкви-государстве» идёт неостановимая борьба, выслеживаются и обличаются всё новые «чуть не сотни еретиков», среди которых, по практике такого рода двурушничества, оказываются, рядом с ведьмами и колдунами, богохульниками и некромантами, вероятно, и преданные Христу мученики веры. В «церкви-государстве», куда бы ни отправился бывший Пленник и кем бы он ни был, ему легко отыскать себе, при таком-то образе и таких чудесах, массу заединщиков, и каждый из их числа, наверное, догадается объявить – себе, прежде всего, что решить дело возможно только лишь «с отрицанием всей [прежней] церкви на всей земле: “Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, [прежний] убийца и вор, - справедливая христианская церковь”» (59; 14).
Выпуская Пленника, Инквизитор подписывает себе и «государству-церкви» смертный приговор: кем бы ни был волшебный персонаж, предание гласности признаний не в меру разболтавшегося старика даст катастрофу с предсказуемыми последствиями. Антропофагия захлестнёт мiр «не того сошествия», прозревшие профаны сметут секту изуверов и её приверженцев, и как знать – раз уж «сошествие не то» (а оно в любом из вариантов «не то»), не настанет ли эра «геологического переворота»? Она и настанет, по логике рассуждений Ивана Карамазова настанет непременно, несмотря на то, что переворот потребует «условий огромных, обстоятельств, не часто бывающих». Но ведь – бывающих! Но ведь – не невозможных!..
А ведь и это не конец, не высшая точка восхождения «идеи окончательного устроения судеб человека», но путь, но – процесс самоуничтожения зла, процесс схватки одного «высокого и горнего мiра» с другим, ему подобным, зеркально тожественным, схватки вплоть до полной зачистки знаменитого, по Дмитрию Карамазову, «поля», в котором по-настоящему крайним решением может быть только одно – положительное. Вот оттого-то, может быть, и не устану свидетельствовать: снятся порой дурачку Ликушину сны восхитительные, исполненные самых достоверных чудес – мира, обретения, любви, восторга и тревоги...

1 Как это ни странно, может быть, но ни государство-церковь, ни церковь-государство из статьи Ивана, ни государство отлученных из данных им (в келье Зосимы) пояснений, ни государство «геологического переворота», столь памятное Сатане, Розановым в «Легенде» не упомянуты, даже косвенно – будто их нет в романе, и будто их автор не тот же персонаж, который известен как автор поэмы «Великий инквизитор», не говоря уже о том, что связь между всеми тремя текстами не только в их авторе, но, главное – в теме, в идее, которая и есть «идея окончательного устроения судеб человека», данная в развитии. Другое дело, что Розанов действительно, может быть, считал, что это его авторства «“Легенду об Инквизиторе” можно (и следует) рассматривать как «идею окончательного устроения судеб человека» – как знать?
2 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 109.
3 Я.Шпренгер, Г. Инсисторис. Молот ведьм // История инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах. М.-Харьков. 2001. С. 697.
4 На такой остроты вопросах адепты «алёшинства» обычно заговаривают о проявлении Алёшей заботы о «гибнущем» брате Иване, о «братстве», о том, что «весь роман» Достоевского именно об этом самом «братстве» и ради утверждения «братства» задуман и сотворён. Напоминание о том, что Достоевский прямо утверждает, что целью и задачей его было дать своих «отцов и детей», а вовсе не «братьев» (см. об этом в «Убийце в рясе»), вызывает истерическое нагромождение той или иной простоты софизмов, которые не аргументы, но скорее лозунги, кричалки, пение гимнов. Напоминания о том, что Государства без Отечества не бывает, что без Отечества нет чести и долга, а значит обнуляется спасительная Красота; что Христианство (в этом смысле) есть «Gott der Vater, Gott der Sohn und Gott der heilige Geist» (см. речь доктора Герценштубе в сценах суда над Митей Карамазовым: 106; 15), что и в монашеском братстве без «Святых отцев» не обходятся, и прочее, и подобное сему, - все эти напоминания против гимнопевцев ничто; сама идея о «розлитом по мiру братстве» (не без душка как-то «опровославленных» эгалите-либертэ) приводит «алёшинцев» в исступление столь сильной степени, что никакие доводы и аргументы достичь помрачонных рассудков уже не в состоянии. (Развёртка наметившейся темы будет дана в развитии и продолжении «Высоты падения» и «Эпизодов» её.)
5 Ad majorem gloriam populi sui – к вящей славе своего народа (лат.).
6 Вот, к примеру сказать, а что было бы, случись Инквизитору удалось устоять на своём «dixi», то есть – если бы Пленника, кто бы он ни был, возвели-таки на костёр?

(3 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:February 19th, 2014 11:09 pm (UTC)
(Link)
захватывающе глубоко.. ваши читатели уже параллельно смотрят " сны восхитительные, исполненные самых достоверных чудес – мира, обретения, любви, восторга и тревоги... " :-)

а потом просыпаются - к своим олимпиадам и майданам, эх. как будто вековой давности сны вырастали не оттуда.

(как хорошо, что вы вернулись ко всем этим буквам!)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 21st, 2014 09:49 am (UTC)
(Link)
Я так думаю, что "мой читатель" так и спит с открытыми глазами, без просыпу на олимпиады и майданы. :)
[User Picture]
From:uchilka_na_fono
Date:February 21st, 2014 04:21 pm (UTC)
(Link)
да скорее всего так и есть:-)

> Go to Top
LiveJournal.com