?

Log in

No account? Create an account

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 10th, 2014


Previous Entry Share Next Entry
03:02 pm - ВЫСоТа ПаДеНиЯ
Человек, который не знает, что он
сделает завтра, - несчастный!
М.Горький. Фома Гордеев
... великие революции всегда метафизичны.
А.Камю
6.
При начале «Высоты падения», приуготовляя пути возражателям, вбросил я расчотливое, с ухмылкой: всегда хорошо пораскинуть мозгами над тем или иным научением, особенно если последнее прочно покрыто сладкой оболочкой авторитета. И прибавил, что хорошо всякую секунду помнить: должно в словах понятье быть, по Гёте («Фауст»). Ухмыльнувшись, умолчал до времени о второй составляющей, о второй опоре дела: должно в умах (читающих) понятью быть.
Теперь же, возвращаясь из «Эпизодов с понятиями» на очередную ступеньку «Высоты падения», необходимостью и долгом считаю выставить следующее – именно об откликах на попытку публичного рассуждения о материях непростых, многим известных разве понаслышке, а то и вовсе явленных чем-то вроде «откровения».
Итак, всякий отклик мне не только интересен, как интересно живому любое из проявлений жизни, но именно что важен, важен как необходим: таков, если угодно, закон игры из подпола (см. инфу лузера Likushin), главным и определяющим правилом которой является внешнее – рефлексия «людей верхнего мiра» на словесный пар, подымающийся к ним из Богом забытой расщелины. Но, разумеется, в объявленной необходимости нет и тени от прагматично-тщеславненького блогерского интереса: «чем больше откликов, тем ближе топов небеса»; а есть другое, если угодно, возвращающее к традиции диалогов Сократа – слабеньким, «гороховым» подобием, конечно, но и всё-таки: хоть зерно, хоть пядь под него светлой почвы, а там «хоть не рассветай», вовсе.
«Не рассветай» потому уже, что автор не впервые предпринимает попытку расшевелить сознания, намертво придавленные тяжестью догматеющей день ото дня «традиции» с водружонными поверх неё истуканами той или иной важности авторитетов; автор хорошо известен о том, что дело его из начала обречено, что под каждый камень «научной веры» подставлен свой, множественный и множащийся Сизиф, что вера эта покоится на «числе» и «количестве», на феномене «повторяемости опыта» (в данном случае – опыта восприятия того или иного текста), что хорошо усвоенная и замечательно замаскированная «гражданским обществом» ланкастерова метода образования живых механизмов, выстраивания шеренги согласно поющих и рявкающих по команде штифтиков тверда уже тем, что в ней-то и сидит червь Велико-инквизиторских университетов.1
Тем не менее, предпринятая попытка есть опыт вовлечения публики в процесс «умствования» как самодеятельного рассуждения – рассуждения «на живую нитку», с вероятными и неизбежными, наверное, для такого рода опытов огрехами, промахами, недочотами и заскоками, порой даже с эксцессами «детских» благоглупостей и «богохульств»: не это страшно.2 Ликушин ведь сам дурак, но такой дурак, который не то что не боится, а рад прослыть дураком, т. е. дурак умышленный, дурак «Христа ради», дурак, который на себе показывает, что есть, оказывается, возможность увидеть в некоторых текстах (изученных, вроде бы, вдоль и поперёк), в некоторых постулатах и тезисах, аксиомах и доказательствах нечто новое по «невероятности» своей, нечто высказанное авторами судимых произведений, однако не услышанное, не прочтённое в силу довольно известных, но плохо сознаваемых (или тщательно скрываемых) причин. Тех, в частности, причин, которые иной раз здесь и выставляются на позорище.
Убегая подробностей «творческой биографии» Ликушина (какая может быть «биография» у дурака? – дурацкая), просмеюсь на том факте, что если при начале «Убийцы в рясе» я был уверен в невозможности для публики своих «умствований», невозможности по причине, прежде всего, отсутствия у меня, как автора, «авторитета», то теперь, годы спустя, на «Высоте падения», могу доказать, что так оно и «должно быть»: школярам, крепко усвоившим науку «долбёжки», для «истины» нужно одно – человек с «именем», которому они всегда готовы поклониться и, поклонившись, «хранить молчание и тишину».
Вот «молчания и тишины»-то, как изнанки любого «авторитета», я и страшусь, страшусь пуще всякого наказания, и прежде всего таких «молчания и тишины», какие являются в согласном хоре возносящих «осанну» надзирателю-долболюбу.
***
Словом, как уж у меня всё не по уму хитро, речь, конечно, заведена не об «авторитете» дурака Ликушина и даже не об авторитете умниц Василия Розанова с Иваном Карамазовым (последний, кстати, утверждением «человеко-бога» сметает все и всяческие авторитеты, и свой, личный, прежде всего), но, скорее, об авторитете Алёши, как частном случае дихотомического распадения человечества на «отцов и детей», и, как перверсии такого распадения – «братстве».
То есть, о давно обещанном, приоткрытом раз и другой, и оставленном (ради определения некоторых «понятий») о детках, «для того, чтобы вышло очевиднее».
Повторю Розанов пространно цитирует трактирные главы, в той их части, где Иван Карамазов пересказывает начитанные прежде «детские» ужасы. Все приведённые Иваном страсти суть начитанное, с умыслом отобранное, умозрительное, рассудочное, «журналистика» и «литература». Отчеркну точно как у Ивана в трактирном его «страдании», в «Легенде» не возникает ни единого примера из личного опыта, из непосредственного знания тех «очевидностей», которые мог бы, наверное, иметь в своём багаже человек непростой и не только что начатой судьбы Василий Розанов. Отчеркну ещё в этом, незначительном на беглый взгляд факте, проявляется, чертою и границей, отличие «творческой манеры» Ивана Карамазова и Василия Розанова от писаний Фёдора Достоевского, у которого, известно, жизнь и «поэзия» всегда сплавлены в нечто неразделимое, и всегда, где одно, там тут же пробивается другое, и, главное не заёмное, лично пережитое, душевно переживаемое. (Розанов, кстати, говорит об этом, в «Легенде».)
Но вот что: у Ивана для своей «виртуальной душевности» есть оправдание, и Розанов помнит о нём: «Я тебе должен сделать одно признание, - говорит Иван, - я никогда не мог понять, как можно любить своих ближних. Именно ближних-то, по-моему, и невозможно любить, а разве лишь дальних».3 Разумеется, мне тут же и возразится тем, что Розанову, дескать, личных переживаний «жанр не велит»; что ж, можно сделать вид, что это действительно так, и однако же вряд ли кто оспорит, что на обоих авторов, на обоих критиков, журналистов и философов Ивана Карамазова и Василия Розанова мгновенно ложится тень тёмной мефистофелевой усмешки: «Суха теория, мой друг...» А поверх неё недоумение автора «своего» романа, Подростка, Макара Долгорукого, из-под маски которого, по крайней мере, в «Заключении», виден весь Достоевский: «Но что делать, однако ж, писателю, не желающему писать лишь в одном историческом роде и одержимому тоской по текущему?» (455; 13).
«Текущее» и есть то самое «ближнее», которого не переносит Иван, пишущий «лишь в одном историческом роде»; для Розанова, сочинившего в «Легенде» свой «роман», со своим главным героем, который лишь тёзка и однофамилец Ивана Карамазова, «текущее» обернулось предсмертным мгновением из жизни героя-преступника мгновением преступления-суицида, вызова и обретения «высокого и горнего мiра». К такому «текущему» ничто на Земле уже не может «приблизиться», даже Бог, даже Христос Второго пришествия; таким «текущим» Розанов прикончивает разом и историю, и писания «в историческом роде», и человека вообще; точно по тому «рецепту», по которому Иван, утверждением «человеко-бога», уничтожает все и всяческие авторитеты, и свой, личный, в их числе.
Впрочем, необходимо признать, что Розанов вынужденно, из «реализма», дарит свидетелей смертельных «восхождений» некоторым количеством времени, необходимого для «вскрытия духовных родников», для решающего шага к обретению полноты «тёмного знания»: ведь они пока ещё, на мгновение «зрители»! Но точно таким же манером Инквизитор «прогоняет» «Христа» в «Легенде»: «Теперь Ты не приходи хоть вовсе», прогоняет с оговоркой: «не приходи до времени, по крайней мере». Розанов «помнит» эти слова, он их «цитирует».4 Странная штука «память» Василия Васильевича, прихотливая игра в его «цитациях», не всякому видная, из авторитетов и авторитетофилов особенно. Между тем, у Достоевского, в поэме «Великий инквизитор» дело совершенно по-другому прикончено: «Ступай и не приходи более... не приходи вовсе... никогда, никогда!» (239; 14)
Что это, у Розанова, если не подлог, что если не дьяволов водевиль с игрою в «мгновение»? Невероятно? Но в том, что вся «Легенда» есть именно игра, игра как «обезьянничанье» с «дерзкого фарса и насмешки» Ивана Карамазова, убеждает, в частности, то место в главе XVII «Легенды», где Розанов вдруг «вспоминает» подлинные слова Великого инквизитора и даёт абсолютно верную цитату.5
Кстати говоря, у Канта есть одно прелюбопытнейшее рассуждение о «действующих лицах» и «зрителях» исторического процесса, и я к этому рассуждению, по насущности его, в своём месте обращусь, а пока стоит отметить, что за столетие между эпохами Канта и Розанова дистанция между «сценой» и «галёркой» истории сжалась до ничтожного, до «мгновения», о котором так уж хлопочет Розанов. Эта-то как раз ничтожность текущего без будущего (и без прошлого) дико ужаснула «зрителей истории» ХХ века, ужаснула прежде всего тем, что они разом превращены были из заскучавших было зрителей в действующих (не по своей воле) лиц.
Если кому-то кажется, что нынешний, «текущий» мiр навеки спасён, а страхи и страсти и страдания оставлены романам «в одном историческом роде», лучше бы такому уж оптимисту поспешить с саморазочарованием: недавняя история подростка из московского района Отрадное, явившегося в школу убивать из надежды самому быть убитым, и таким образом узнать то «тёмное», что «ещё закрыто для всех других людей», но что «возвысило в некотором смысле» несчастного убийцу «над этими последними», оставляет мало надежды на материализацию идиллических миражей.6 По крайней мере, в обозримом будущем.
***
Но теперь, самую малость об «обозримом», или «историческом», но всё ещё «текущем» (личном моём) прошлом. Во времена «Убийцы в рясе» я, между делом, тешил себя и публику швыряньем камушков в стеклянный дом «русских критиков», «достоевистов» и отошедших, и ныне живущих, и умудрённых, и «просто» умных, и так себе пустельги: заслужили, ей-ей. Теперь же, вычитывая «академически» отредактированный текст головоломного своего опуса (вдруг соберусь отдать в печать?) и рядом набрасывая «понятия» в обзорные, «литературно-философические» главки последних «Эпизодов», удивился одной любопытной штуковине, упущением, в суете «рясочной» лихорадки буквально завалившейся под стол.
Напомню речь в завершении последнего «Эпизода» зашла об «уновительстве» отца современной Европы Императора Наполеона, а с ним и вдохновлённого им неудачника графа Сперанского, как примерах «практической философии», имеющей исторической своей целью упокоить наконец человеческое «Я» в прокрустовом ложе «идеального государства». И эти-то двое вовсе не исключение, не частность, но правило, ведь во всю историю, стоило философу оглянуться вокруг, так он тут же принимался изобретать прожект устроения мiра на манер Лейбницева «часового механизма», со свойственной всякому механизму иерархией, регламентацией, бюрократизацией, автоматичностью малейших проявлений и т. д. и т. п... Платон и Аристотель, с их «Политиками» и «Государствами»; мечтатели «города Солнца» и мiровой монархии, вроде Кампанеллы и Бруно – мистики, некроманты, «полусатанисты»; Томас Мюнцер, анабаптисты с их мятежной коммуной; утопические фантазёры нового времени – Кабе, Фурье, Оуэн и другие; энциклопедист-двурушник Вольтер, с его «юридическим Богом» и насмешливым «земным раем» иезуитов в «Кандиде»; Парижские бунтовщики – от Робеспьера до Коммуны; Американские масоны, с «переделкой по новым штатам» Нового Света; Александр Первый с Священным Союзом; Римский Папа, с его «ключами» и «непогрешимостью»; Фихте, с «государством разума», где «разум» – «свободная необходимость» подчинения «нравственному закону», которое должна обеспечить сильная полицейская власть; Гегель, с конституционной монархией и «необходимой» войной, которая имеет «высокое назначение», т. к. благодаря войнам «сохраняется нравственное здоровье народов»; Пестель, Герцен, Чернышевский, Маркс, Энгельс, Бакунин; идеалисты, материалисты, анархисты, социалисты, коммунисты... Все – «строители чудные», все – «справедливщики» и счастьефикаторы, и все одержимые «любовью к человечеству». Той самой любовью, о которой печотся в «Легенде» г-н Розанов.
Так вот, штуковина упущения моего заключается в следующем. Иван Карамазов, или, скорее, «портрет» Ивана, появляется в романе вместе со скандальною статьёю «на поднявшийся повсеместно тогда вопрос о церковном суде» (16; 14). Обсуждение «вопроса», случившееся в келье старца Зосимы, открывает дело во всей его полноте; слово Ивану, который и дал лукавый «ответ» некому «духовному лицу, написавшему о вопросе сем целую книгу»:
« - ... Таким образом (то есть в целях будущего) не церковь должна искать себе определенного места в государстве, как “всякий общественный союз” или как “союз людей для религиозных целей” (как выражается о церкви автор, которому возражаю), а, напротив, всякое земное государство должно бы впоследствии обратиться в церковь вполне и стать ничем иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие несходные с церковными свои цели» (58; 14).
«Таким образом» речь идёт не столько о суде, неважно – общественном, государственном, или церковном, но о суде как части государственной машины, «идеальной» в силу того, что государство стало «церковью», и в нём уже не будут «механически рубить голов преступным и непослушным детям». Человеколюбиво? Разумеется. Но ведь вот какая мина под дело положена:
« - Если бы всё стало церковью, то церковь отлучала бы от себя преступного и непослушного, а не рубила бы тогда голов, - продолжал Иван Федорович. - Я вас спрашиваю, куда бы пошел отлученный?» И отвечает – сам себе, что «когда церковь станет на место государства», преступнику, которому «некуда» на всей земле пойти, останется решить дело не иначе как «с отрицанием всей церкви на всей земле: “Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, убийца и вор, - справедливая христианская церковь”» (59; 14). Иван прибавляет – важнейшее: «Это ведь очень трудно себе сказать, требует условий огромных, обстоятельств, не часто бывающих». Но ведь – бывающих! Но ведь – не невозможных! А значит, рано или поздно, но церкви-государству придётся претерпеть возмущение, мятеж, череду бунтов и восстаний, заговоров и революций, а там, как знать, и вовсе погибнуть под ударами «справедливых христиан», которые вовсе не христиане, которые отлучены от церкви, но которые, надо полагать, установят новое государство, на неких новых основаниях...
Розанов уверяет, что «“Легенду об Инквизиторе” до известной степени можно рассматривать как идею окончательного устроения судеб человека».7 Между делом законно поинтересоваться: Розанов говорит о произведении Достоевского, или о своём «опыте критического комментария»? Но это так, штришок. Главное-то в ином: положим, по Розанову, «идея окончательного устроения судеб человека» даётся Иваном в поэме об Инквизиторе; но так ли это, возможно ли принять такое утверждение за истину, хотя бы истину «до известной степени»?
***
Прежде чем дать ответ, удовлетворяющий условиям задачи – одной из главных частей общей задачи понимания «Братьев Карамазовых», а с ними и двух «Великих инквизиторов» – Поэмы и «Легенды», вброшу ещё одно недоумение. Только самый непроходимо ленивый из когда-либо хоть что-нибудь высказавших об этом великом романе не упомянул феномена «раздвоения личности» Ивана. Но «раздвоение» того, что невозможно увидеть, представить – штука посильнее Гётева «Фауста». Недолго поколдовав над решением задачи, искатели пошли от обратного – взяли за шаблон Иванова «портрета» омоложенную физию «джентльмена лет под пятьдесят», Сатаны в образе приживальщика, принадлежащего «к разряду бывших белоручек-помещиков, процветавших еще при крепостном праве» (70; 15). Разумеется – подлог, из той традиции, одним из зачинателей которой выступил Розанов, и которая со временем обрела полноту ныне царствующей догмы.
Между тем, возможное решение «проблемы лица» Ивана Карамазова положено было Достоевским на виду, за три года до начала работы над романом. Решение это, как представляется, неразрывно связано с «идеей окончательного устроения судеб человека», потому, если все герои Достоевского – суть «идеи в человеческом образе», то Иван есть, в общем и целом, в главном своём, именно эта «идея».
 В завершающей «Подросток» главе Достоевский, укрывшись под маской персонажа-романиста, объявляет: «Если бы я был русским романистом и имел талант, то непременно брал бы героев моих из русского родового дворянства, потому что лишь в одном этом типе культурных русских людей возможен хоть вид красивого порядка и красивого впечатления, столь необходимого в романе <...> Еще Пушкин наметил сюжеты будущих романов своих в “Преданиях русского семейства”, и, поверьте, что тут действительно всё, что у нас было доселе красивого. По крайней мере тут всё, что было у нас хотя сколько-нибудь завершенного. Я не потому говорю, что так уже безусловно согласен с правильностью и правдивостью красоты этой; но тут, например, уже были законченные формы чести и долга, чего, кроме дворянства, нигде на Руси не только нет законченного, но даже нигде и не начато» (453; 13). С набором характерных для манеры Достоевского оговорок, вроде того, что «красивого типа уже нет в наше время, а если и остались остатки, то, по владычествующему теперь мнению, не удержали красоты за собою», на соединении в образе предполагаемого героя и «чудака», и «грустного мизантропа» (здесь разом угадываются будущие Алёша и Иван), персонаж-романист выводит: «явятся новые лица, еще неизвестные, и новый мираж; но какие же лица? Если некрасивые, то невозможен дальнейший русский роман. Но увы! роман ли только окажется тогда невозможным?» (454; 13).
Долг и честь (по Достоевскому) составляют красоту единственно возможного героя русского романа, дворянина; долг и честь – его лицо; долг и честь – служение Государю и Государству, Отечеству; утрата чести, презрение долга – утрата красоты, утрата надежды на «спасение мiра»; искажение красоты, потеря героем лица означает гибель не только русского романа, но русского государства.
По этой логике Иван начал «терять лицо» в блужданиях по лабиринту собственного «Я», в философствованиях университетской поры. Лицо Ивана, в перипетиях Скотопригоньевского «помрачения», а там и истерического бегства в Москву, стало настолько «некрасивым», «пустым», что нет возможности увидеть – и Рассказчику романа, и читателю – насколько же оно исказилось в сценах свиданий с Смердяковым, в приступах гнева, припадках болезни, в «галлюцинации» кошмара, на лицезрении Сатаны, в судебном самоубийственном самооговоре и поклёпе на самоубившегося Смердякова. Но главное то, что «лицо» Ивана утратило своё «бытие» в силу того уже, что, как «штифтик» со своим лицом невозможен в «машине» государства, так и Иван, философ-изобретатель и жених идеальной «машины для счастья» (Катенька Верховцева именно так себя презентует), лица-то лишился прежде счастьефицируемых им «штифтиков»: суицид личности, остающейся после «смерти заживо» условно живым механизмом. Пожалуй, отсутствие лица Ивана имеет ту же природу, что отсутствие во аде «потолка», по вере его папеньки, Фёдора Павловича: «выходит оно как будто деликатнее, просвещеннее, по-лютерански то есть» (23; 14).
Так вот, прочитывая томы и томы «русско-критических» сочинений о «Братьях Карамазовых» (и не только), там и сям натыкаясь на многостраничные рассуждения или хотя бы упоминания мельком феномена «раздвоения личности» Ивана, я, наивный дурачок, всё  ждал, что вот-вот и выскочит простенькая, на поверхности лежащая мысль: Иван-то (как «идея») сам в себе «разделился», и «разделился» в силу той непреложности, что не только гений и злодейство не совместны, но ведь и злодейство-то, взятое само по себе, в исключительном бытии своём, в торжестве и победоносном спокое, в «идеальности» подлежащих ему условий, обречено разделению само в себе, как царство Зла, как государство Зла, во всех его «ипостасях». И больше того скажу из мысли и надежды своей: Достоевский, на всём протяжении неоконченного романа показывает, от эпизода к эпизоду, процесс «битвы», происходящей в сердце Ивана; о! конечно, «тут дьявол с Богом борется», но это не столько оборение гения злодейством, или злодейства гением, но прежде всего, но сначала – процесс самоуничтожения зла, процесс схватки одного «высокого и горнего мiра» с другим, ему подобным, зекркально тожественным, схватки вплоть до окончательной зачистки того «поля», о котором Достоевский говорит в завершающей главе «Подростка» и на которое возвращается вместе с братом Ивана Дмитрием в знаменитой коде «исповеди горячего сердца, в стихах».
Скажу и ещё, но уже на следующей ступеньке «Высоты падения», на которую думаю шагнуть без «лирических вступлений», отдав отнимаемое ими пространство-время «мгновениям» ключевых эпизодов саморазрушения Иван-Карамазовской «нововавилонщины», но главное – разрешению вопроса: отвечает ли идея, высказанная Достоевским в «Братьях Карамазовых», Розановскому тезису о том, что будто бы «идея окончательного устроения судеб человека» даётся Иваном в поэме об Инквизиторе, так ли это, возможно ли принять такое утверждение за истину, хотя бы истину «до известной степени»?

1 Ср.: В ланкастерских школах, появившихся в России с начала XIX века и равно приятных «свободолюбивым» мятежникам 14 декабря, и графу А.Аракчееву, «обучение предполагало не только слаженность и синхронность движений учеников, но и обязанностью их “во время учения” было “хранить молчание и тишину” <...>. Кроме того, при ланкастерской системе ученик продолжал повторять изо дня в день один и тот же материал <...> пока не “задолбит”. (В ученической среде того времени, где практиковался – обычно “для себя”, чтобы ответить урок – сходный способ запоминания: в семинариях, кадетских корпусах, институтах благородных девиц и т. п. он так и назывался: “в долбежку”. В результате, выучиться по этому методу (рано или поздно) мог человек с абсолютно любыми умственными способностями, но, кроме того, по этому методу и выучить мог кто угодно. Для преподавания в ланкастерской школе не требовалось особых педагогических способностей и методических навыков: достаточно было просто организовать – в соответствии с имеющимися руководствами – учебный процесс. Как говорилось в “Руководстве к взаимному обучению”, “обязанности учителя ограничиваются надзором, наблюдением порядка, распределением наград и наказаний. Он редко должен возвышать голос свой, ибо все приказания раздаются надзирателями и старшими. Учитель сам есть не иное что, как главный надзиратель: долг его смотреть, все ли происходит в порядке и на своем ли месте всякая вещь”. <...> Ученик ланкастерской школы получал “условный рефлекс” грамотности, и, видя буквы, автоматически правильно их читал, но не учился “умствовать” и рассуждать» [Выделил. - Л.]. - В.Бокова. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 286-287.
Правда, как представляется, в том, что практически любой, даже не имеющий касательства к «организации учебного процесса», но из детства и юности своих хоть что-нибудь да помнящий о годах учения, подтвердит действительность, в общем и целом, представленной картины – картины, которая, казалось бы, «преданье старины глубокой», а ведь нет: жив курилка Ланкастер, ещё как жив. И не только у нас жив (т. е. в СССР и в теперешней России); припомните-ка пронзительный The Wall от группы Pink Floyd: та же, по сути, история.
2 Ср., - у Достоевского, в «Заключении» романа «Подросток» – своего рода «предисловии» будущих «Братьев Карамазовых»: «Работа неблагодарная и без красивых форм. <...> Возможны важные ошибки, возможны преувеличения, недосмотры. Во всяком случае, предстояло бы слишком много угадывать. Но что делать, однако ж, писателю, не желающему писать лишь в одном историческом роде и одержимому тоской по текущему? Угадывать и... ошибаться» (455; 13).
3 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 90.
4 См. там же. С. 110.
5 См. там же. С. 133.
6 Ещё более «свежий» кровавый эксцесс, или, правильнее – террористический акт на Сахалине, в церкви, случившийся буквально «вчера», суть такая же попытка «прикосновения к мiру высокому и горнему». Безумны ли эти преступники, эти юные «герои» последнего нашего времени, или в здравом уме? - вопрос по мерке Ивана Карамазова. И Василия Розанова, конечно.
7 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 112.

Leave a comment

Comments:


[User Picture]
From:romashka_zel
Date:February 10th, 2014 02:45 pm (UTC)
(Link)
и-эх, дорогой френд, распекаешь, как овец заблудших...
я-то - ни бе, ни ме...
строки про текущее глянулись, что к Ивану отнёс...
[User Picture]
From:likushin
Date:February 10th, 2014 02:51 pm (UTC)
(Link)
Я усмехаюсь, распекает - чорт: у него вся наличность - "текущее". )
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:February 10th, 2014 03:10 pm (UTC)
(Link)
вот и получается, что, кроме "бе", ничего и не сказала :(
[User Picture]
From:likushin
Date:February 10th, 2014 03:15 pm (UTC)
(Link)
Как же? А "ме"? "Ме"-то самое главное в моём дурацком деле. )
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:February 10th, 2014 04:01 pm (UTC)
(Link)
я подумаю - ме для меня высший пилотаж
[User Picture]
From:romashka_zel
Date:February 10th, 2014 04:03 pm (UTC)
(Link)
чес-слово, запараллелилась с пилотажем ниже по комментам, не глядя :)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 11th, 2014 09:37 am (UTC)
(Link)
Подсела на волну называется. )
[User Picture]
From:likushin
Date:February 11th, 2014 10:17 am (UTC)
(Link)
Ладно. Ты способна на большее. :)
[User Picture]
From:doch_dekabrja
Date:February 10th, 2014 03:08 pm (UTC)

Техническое.

(Link)
"При начале «Высоты падения» ... вбросил я..."

Если читать Вас целиком, а не по мере выкладывания текстов с большими временными интервалами, то картина вырисовывается ясная, все эти повторы-напоминания кажутся излишними.
Если читать с перерывами, то пока дойдешь до конца или хотя бы середины, запамятуешь, что там было в начале. Сидишь думаешь, что бы все это значило.
Сколько раз пробовала.
Пожалуй, дождусь окончания, потом почитаю.
Привет!
[User Picture]
From:likushin
Date:February 10th, 2014 03:20 pm (UTC)

Re: Техническое.

(Link)
Атлично. Снимаю повторы. Но "сидишь думаешь" - это как же хорошо. Это вот бы вечность так бы и жил: сидишь думаешь!..
[User Picture]
From:bratbartolo
Date:February 10th, 2014 03:12 pm (UTC)
(Link)
Я, тут, чувствую, человек с улицы, такие массивные тексты, зажмурившись прокручиваю по обыкновению, не читая (за неимением навыка вчитывания, держания себя "на весу"), а тут прочел, брат Ликушин. "Дурак умышленный" - это, как понимаю, высший пилотаж здесь. Мне кажется, ты здорово здесь справляешься, крутишь в небе расставив руки. Злой самолетик ярится, а слушается. Понял я почти ничего, так как Достоевского давно не читал, а В.В.Розанова не так давно,"Уединенное", большие вещи его не знаю. В голове дым, но этот дым гармонически складный...
[User Picture]
From:likushin
Date:February 10th, 2014 03:18 pm (UTC)
(Link)
Злой самолётик - вот высший пилотаж.
Раньше я думал, что питерские шпарят Достоевским наизусть. )
[User Picture]
From:bratbartolo
Date:February 10th, 2014 07:28 pm (UTC)
(Link)
Я, каюсь, совсем читать разучился. Нужно бы взять себя в руки, да пройтись, наконец, Достоевским. Сейчас, вижу, Федор Михайлович дюже актуален стал среди молодежи, а мне, хрычу, стыдно не чувствовать этого.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 11th, 2014 10:20 am (UTC)
(Link)
Пройтись Достоевским - это верное омолаживающее средство. Серьёзно. :)
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:February 11th, 2014 07:11 pm (UTC)
(Link)
"Конёк-Горбунок" вспомнился:
Коль себя не пожалеешь,
Ты опять помолодеешь.

:)


[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:February 11th, 2014 07:14 pm (UTC)
(Link)
И... Что дураку хорошо, то царю смерть.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 12th, 2014 10:48 am (UTC)
(Link)
... а это натурально. )
[User Picture]
From:likushin
Date:February 12th, 2014 10:48 am (UTC)
(Link)
Это сказошно...
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:February 10th, 2014 05:04 pm (UTC)
(Link)
...здесь уже сказали, что Ваши тексты должно читать полным объемом, не из-за повторов верно, верно от нелинейной, многослойной структуры построения, когда разрозненные, как бы, факты вырисовываются в общую картину. Вы эту картину видите, Вы, возможно, желаете, чтобы читатель по отдельным мазкам пытался рисовать ее с Вами, но то ли ленив читатель, то ли спор о частном застит общее: *предстоит слишком много угадывать. Угадывать и ...ошибаться*, а не то авторитет Ваш у по-читателей не менее, чем у памятуемых.
Что до моего скромного присутствия - мне интересно во что выльется.
В любом опыте критического комментария, как оказалось, первопричиной есть свое прочтенье. За ради того самого прочтенья ломают строки, выхолащивают фразы или напротив - везде и всюду доподлинно цитаты, как ни крути - привносят свой и только свой смысл. Свои цели. Вот это-то и интересно, но чтобы их понять, должно дать человече высказаться.
Не совсем то, что Вам угодно, верней, совсем не то - на чем звиняйте.
)

[User Picture]
From:likushin
Date:February 11th, 2014 10:02 am (UTC)

Умный - зол

(Link)
Звинять не за что, напротив - аплодисман Вам. Ко всему, "мне угодно", скорее, чтобы было именно это Ваше "совсем не то". Потому "совсем то" возникнет само, без моей на то воли (как бы), в головах тех, кто "в теме", кто годами ходит читать и перечитывать дурака Ликушина - "в очках", инкогнитами и таинственными посетителями сего "чудного уголка"; для этих-то дамоспод экстраполяция моих "многослойных структур" (тут Вы удивительно в точку попали) труда не составляет.
Что до "авторитета", то тут всего-навсего шпилька в некоторые адреса, из которых уже брякнулось в том духе, что, дескать, кто такой Розанов знаем, а что за чебурашка Ликушин и кто этой твари дрожащей право дал, не ведаем. Мне радостно такое прочитывать. Я такого больше хочу - оно мне душу греет. А ведь раньше-то злился, дурак дураком. Теперь вот вижу - умнею, прямо на глазах. А не хочется умнеть: дураком жить выгоднее; дурак сильнее умного - ломать, выхолащивать и своё втаскивать в чужое не пойдёт, потому знает и верит, что всё тайное рано или поздно будет видно, а где видно, там стыдно, и там рвётся и рушится. А дурак не может быть разрушителем и рвачом, дурак всегда созидателен, по доброте своей дурацкой.
В ножки Вам. )

> Go to Top
LiveJournal.com