?

Log in

No account? Create an account
ВЫСоТа ПаДеНиЯ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

December 4th, 2013


Previous Entry Share Next Entry
03:17 pm - ВЫСоТа ПаДеНиЯ
Что люди, что их жизнь и труд?
Они пришли, они пройдут...
Надежда есть – ждёт правый суд...
Лермонтов. Демон
2.
«Текущему» и наползающим поколениям мыслящих долго ещё придётся выскребать себя из-под наслоений того дикого сумбура (идейного, идеологического и проч.), которым щедро одарили нас русская литература и «русская критика» XIX и XX веков. Не вдаваясь в подробности, подведу так: русский человек будет молиться маммоне, искренне полагая при том, что возносит хвалу Творцу; теперешняя наша, криво скопированная с давно окривевшего Запада «реальность» служит тому довольно наглядным и достаточным (думаю) подтверждением.
***
В предыдущей главке высказано было обвинение г-ну Розанову, именно в том, что он, из некой идеи своей, взялся подчищать и подменять в избранных к цитированию отрывках романного текста некоторые слова1; припомнилось кстати, что точно таким образом поступали персонажи «Братьев Карамазовых», я и несколько имён назвал, потащив их к читательскому суду.
Но вот что подумалось: «Братья Карамазовы» тем и живы, может быть, по сей день, потому этот роман есть едва не первая в человечьих художествах (после Нового Завета) концентрация суда, не прекращающаяся, от начала и до конца романа, череда судов: здесь и множественность судов человеческих, частных и общественных; здесь и уголовный суд, суд Государства; здесь и суд Церкви, и суды различных групп состоящих в Церкви лиц, того или иного положения, того или иного достоинства; здесь и суд Сатаны – над Творцом и Его тварью, и суд одержимых Сатаною, но и Высший суд, о котором всякую минуту чтения должен помнить человек, имеющий дерзость и свободу войти в мiр Достоевского.
Если угодно, «тема суда» есть «тело» романа Достоевского; «душой» же его должен был стать, по написанию и публикации второго романа дилогии, читательский суд; «духом» – преображение проникшегося, сознавшего, покаявшегося и соединившегося наконец Русского мiра, Общества, отцов и сыновей – в окончательном братстве. Если вспомнить те смыслы, которыми начинена «Пушкинская речь» Достоевского, то действие, пускай недолгое, какое она произвела в публике, такое умозаключение не покажется, думаю, чрезмерным, напротив – в нём-то, может, и есть «тайна», оставленная нам этим удивительным человеком.
В позднейшем по времени, по сравнению с «Легендой», «Тёмном лике» г-н Розанов, ободнявший в шатаниях по лезвиям смысловых парадоксов, «окончательно» развёл любовь и Христианство, Христианство и литературу (вообще – искусство) по краям «бездны мрачной», как бы позабыв, что там-то и только там «есть упоение в бою», а «поле битвы – сердца людей», и что это-то и есть, собственно, «красота», в которой «дьявол с Богом борется».
Розанов попытался развести противные мiры, вроде того как в Санкт-Петербурге мосты разводят, и непременно во спасение оказавшемуся в «межмiрье» человеку, а оказалось, что человек-то настолько прочно, родово, с этими «половинками» сцеплен, что его этим «разводом» можно надвое разодрать – убить, а не спасти: до того высока высота человеческая, что и падение с неё, против иных ангелов, невозможно.
Словом, сочиняя предыдущую главку, я полагал, что припомнится читающим отсутствие в списке творящих подчистку и подмену иных словечек (обычное дело в судебном разбирательстве) и монахов пригородного монастыря, превольно обращавшихся с делом служения своего, и следователя, и товарища прокурора, и разноречивых свидетелей на процессе, и, конечно, столичной штучки – адвоката Фетюковича. И вообще – всех до единого персонажей «Братьев Карамазовых», за вычетом, может быть, только Зосимы, и то – вне рамок подпольной ему «агиографии».
Я наивно полагал, что проявится, в текстике чьего-либо комментария, память немудрящего, Достоевским через весь роман пропихиваемого, понимания: всякий, буквально всякий берущийся здесь, на земле, что-либо или кого-либо судить, обречон греху (как ошибке) подчистки, подмарки, «оборачивания» словечек, в которых суждение-то и выражается; всякий, включая читателя, и, конечно, в первую голову такого читателя, который в чтении профессионал, «русский критик». Включая и меня самого, потому всякий из «посетивших сей чудный уголок в его минуты роковые» (когда они не были роковыми-то?) есть, одновременно, и жертва розлитого по мiру преступления, и преступник. Всякий обладающий рассудком.
Именно на этой идее (в тотальной версии её), как представляется, преткнулся, взявшись сочинять свою «Легенду» о «Великом инквизиторе», большой умница, но и великий грешник Василий Розанов. Именно эта идея, взявшая, кажется, полную власть над ним, и понудила Розанова к устроению маленького палимпсеста, в который он потщился запхнуть colosseum Вселенной Достоевского.
Впрочем, это только предположение, без заносов в паталогоанатомические «вскрытия невысказанных мыслей».

***
Дав подчищенные и подправленные слова старца Зосимы (в передаче подпольного «агиографа» Алёши Карамазова), Розанов твердит, что слова эти удивительны «и по глубине заключенной в них мысли, и по красоте образов, кажется очень близко соответствующих скрытой действительности вещей, и по силе убежденности».2 Помнящий, что эта характеристика относится не вполне к словам Достоевского, а к слову самого Розанова, догадывается: ага, Розанов-то лучше Достоевского познал «скрытую действительность вещей», настолько лучше, что дерзнул убрать «превнесённые» в эту действительность излишества, вроде «философов»3, вроде «множественности мiров», сняв попутно с «горнего» вероятно портящую его монархическую нахлобучку – как шапку Мономаха сшиб: дескать, ты, «горнее», только лишь высокое среди высоких, но никому и ничему не высшее.
Это, смею полагать, не столько уже самолюбование вознёсшегося «главою непокорной», но бунт, личный, персональный бунт г-на Розанова, если угодно, его преступление, его топор, позаимствованный у Раскольникова, вынесенный из жизни фантомной для привнесения в жизнь пока ещё живую, но очевидно сваливающуюся в жесточайшую из мiровых катастроф.4 Именно так: Розанов в устроенном им палимпсесте вовсе не сомнамбула, не дурной переписчик Девушкин, не комический полубезумец Фома Опискин и не шкодящий школьник, дурно выучивший «удивительные слова»; Розанов учиняет умышленный, глубоко продуманный прилог, который, конечно, не самоцель, но средство для утверждения следующего шага на путях казуистического бунта:
«В том, что ощущает преступник, - пишет Розанов, - Достоевский несомненно видел прикосновение к “мирам иным”, вдруг становящееся отчетливым, ощутимым, тогда как для всех других людей, не переступивших законов природы, оно есть, но не сознается, оно вполне неощутимо и безотчетно».5   
Ощущение такое, что г-н Розанов взял себе образцом разбираемую в келейных главах «Братьев» парадоксалистскую и «много нашумевшую» статью Ивана Карамазова (фантастическую, конечно, от которой в тексте романа остался много что «уголок»). Статья эта, напомню, сочинена была «по поводу вопроса о церковно-общественном суде и обширности его права». Иван, разбирая «некоторые уже поданные мнения об этом вопросе, <...> высказал и свой личный взгляд. Главное было в тоне и в замечательной неожиданности заключения. А между тем многие из церковников решительно сочли автора за своего. И вдруг рядом с ними не только гражданственники, но даже сами атеисты принялись и с своей стороны аплодировать. В конце концов некоторые догадливые люди решили, что вся статья есть лишь дерзкий фарс и насмешка» (16; 14).
Впрочем, правда и то, что «ощущение» не доказательство, оно требует, как minimum, проверки и отыскания, если угодно, улик.
***
Прежде чем приступить к собственно «следствию», выставлю на вид некоторые моменты из сделанного г-ном Розановым «замечательной неожиданности заключения». В главке «О молитве, о любви и о соприкосновении мирам иным» вообще, и уж тем более в отрывке, взятом Розановым (писанном рукою отцеубийцы, но Розанов об этом действительно не подозревает, как и многие – ещё теперь), речь вовсе не идёт ни о каком преступлении, но именно и только о том, что означено в заголовке, т. е. о молитве, о любви и о соприкосновении мирам иным; в том числе о любви ко всему «созданию Божию» – к животной, растительной и даже «вещественной» природе. Хотя, правду сказать, упоминается «гордость сатанинская», которую трудно на земле «и постичь, а потому сколь легко впасть в ошибку и приобщиться ей, да еще полагая, что нечто великое и прекрасное делаем» (290; 14). Сами же «мiры иные» суть мiры Божии, светлые, чудесные, и всё живое, прежде всего – человеческое, «живет и живо лишь чувством соприкосновения своего» этим мiрам, «горним и высшим», но вовсе не преступлением и бунтом против них. О преступившем же, «впавшем в ошибку и приобщившимся ей», облекшемся «гордостью сатанинской», «полагая, что нечто великое и прекрасное» делает, говорится, что «живая связь» эта обрывается в нём, что он, отрезавший себя преступлением своим и бунтом (и отказом от покаяния) от этой связи, «станет к жизни равнодушен и даже возненавидит её». Более того: весь Достоевский есть доказательство тому, что преступник теряет эту связь, для него «прикосновение» сплошь и рядом становится не действительным, не действующим, придуманным «в старушьих сказках», иллюзорным, лишним, «галлюцинацией», от которой слабый, конечно же, гибнет, но сильный – преодолевает; упадая в другую крайность иллюзии, но «преодолевает». Так, Смердяков, чуя «присутствие кого-то третьего» в экклессии своей с Иваном, лепеча о «Провидении», признаётся «вдруг», что в Бога-то не верит, и лезет в петлю; Иван, очию наблюдая то «мертвецов» на улицах, то Сатану в собственном покое, уверен, что это именно «галлюцинация», действие психической болезни, нарушение «законов природы», но никак не «прикосновение к “мирам иным”»; во всяком случае, преступная часть его «раздвоенной» натуры отказывается уверовать в реализм этих самых «мiров». Но ведь, по Розанову, должно быть ровно наоборот, должны быть «сады» и «башни», взлетев на которые, преступник ясно, безо всякого сомнения, вне зависимости от «физического», будь то приступы кашля, геморроя или эпилепсии, ощущает свою надмiрную высоту, свою исключительность, своё «высшее» знание... 6
По г-ну Розанову, всякий «не преступивший законов природы», в сравнении с преступником, есть малосмысленный, по «безотчётности» мiровосприятия, баран – глупая и пустая единица в скотопригонном стаде. Монахи, клирики, прихожане, начальствующие и рядовые, высокие особы и мелкие обыватели – ничто, в сравнении с «высшим существом», с преступником, убоина, мясо, скот.
Но это по г-ну Розанову, а Достоевский такого «несомненно» не видел. Во всяком случае, в его текстах этого (как положительного решения) нет. И, главное, в живой жизни этого, слава Богу, нет, иначе у нас в святцах, наверное, писались бы сплошь грабители и убийцы, совратители и воры. Иначе и Церковь была бы по фантастической мерке Ивана Карамазова: «Все, дескать, ошибаются, все уклонились, все ложная церковь, я один, убийца и вор, - справедливая христианская церковь» (59; 14).
***
Впрочем, у Розанова, как у всякого порядочного (умышленного) преступника, имеется «алиби». (Кстати, преступает ли «законы природы» мистификатор?) Розанов рассуждает о «припадках» и «галлюцинациях» Смердякова и Ивана: «ощутив один то, что он называет “бесом”, а другой то, что он называет “Провидением”, они ощутили нечто совершенно неожиданное; все же прежние слова их о загробном существовании и о Боге оказались ни к чему не относящимися».7 Розанов припоминает письмо, отправленное неким доктором-психиатром Достоевскому, где удостоверено «глубокое соответствие художественного описания» с тем, что наблюдается в пациентах психиатрических лечебниц. Розанов предполагает, что Достоевский, из опасения «слишком восстановлять против себя читающую массу» (sic!), но и не имея сил сдержаться на высказывании «любимых идей», покрывает эти самые идеи флёром «лёгкой иронии»; что этим покровом «двойственный и скрытный» Достоевский снабдил сцену «кошмара» Ивана Карамазова, и задолго до неё – «тонкое соображение Свидригайлова <...> о возможности “иных миров, клочки которых открываются человеку в болезненном состоянии”»8; и вот только на словах в «Из житии» старца Зосимы Достоевский наконец «решился открыться», выдать «читающей массе» главную, может быть, из «любимых идей». Идея эта, по Розанову, заключается, сколько можно судить, в том, что именно преступнику – не раскаянному, а только преступившему и тем самым оказавшемуся много «выше безотчётной толпы», открывается во всей полноте связь с «мiрами иными», и, как только это «чудо» имело случай совершиться, тут же все «прежние слова о загробном существовании и о Боге оказались ни к чему не относящимися».
Розанов лупит и без того ошеломлённого читателя своим «медиумическим», иезуитским заклинанием, запихивая тем самым этого-то, вовсе, может быть, безвинного зеваку в ряды «преступного сообщества», тем самым «подымая» того поближе к «мiрам иным»: «Что Достоевский был далек от какой-нибудь грубой ошибки, и что мы также не впадаем в нее, вскрывая его невысказанную мысль, в этом нас убеждает решение, которое мы должны дать на два вопроса, невольно возникающие при чтении как “Преступления и наказания”, так и при описании свиданий отцеубийц в “Братьях Карамазовых”: отчего мы так понимаем верность изображенного душевного состояния преступников, хотя сами не испытали его? и отчего, совершив преступление и, следовательно, вдруг упав среди окружающих людей на всю его высоту, преступник в каком-то одном отношении, напротив, поднимается над ними всеми9 [Выделил. - Л.]
Как бы настаёт всё новое, соделывается наконец «геологический переворот», открываются новые слова, а в них новый бог и новая жизнь. Розанов раскрывает «логику» своего «самоубеждения», говорит пространно, как в бреду, и чем больше он, «самоубеждаясь», объясняет, тем сильнее крепнет подозрение: диаволов водевиль.
Ум за разум, конечно, но и невозможно поверить, будто Розанов, выводя столь чудовищный, именно нитшеанский пашквиль (не Нитшевский, а нитшеанский), не отдавал себе отчöта, что тем самым выделывает из Достоевского «сверхчеловеческое» чудовище, а из старца Зосимы пророка «справедливой христианской церкви», по делам его провонявшего.
Невозможно не побежать прочь от этой «легенды», дабы укрыться в тщете слабой надежды: вся эта «легенда» есть не что иное, как «лишь дерзкий фарс и насмешка» г-на Розанова – Иван-Карамазовская насмешка над агрессивно-тупым стадом «читательской массы». И вот ради этой-то слабенькой надежды стоит попытаться продолжить разбирательство с знаменитым, но, кажется, так и не понятым по сей день «опытом критического комментария».

1 Вольность в обращении с цитируемым текстом для Розанова дело обычное, вроде приметы стиля; в такого рода «небрежности» много чего можно понапрятать.
2 В.Розанов. Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского. Опыт критического комментария // В.Розанов. Мысли о литературе. М., 1989. С. 82.
3 Чтобы тут же вспомнить, что на высоте этих «удивительных слов» прежде «удерживался только Платон и немногие другие». Напомню, на всякий случай: Платон именно философ.
4 «Легенда о Великом инквизиторе Ф.М. Достоевского» датирована 1891 годом.
5 Там же. С. 82.
6 Розанов задаётся этим вопросом, т.е. – «галлюцинирует» ли Иван, или таки «соприкасается», принимает факт болезни, или уходит в «мистику»; однако решения Розанов не даёт, уверяя читателя в том, что нужно «видеть двойственное и скрытное» в самом Достоевском, прячущимся за «раздвоенностью» Ивана и от себя, и от «читательской массы».
7 Там же. С. 80.
8 Там же. С. 81.
9 Там же. С. 82.

(11 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:December 4th, 2013 08:30 pm (UTC)
(Link)
Ловко Вы с медиумического на ординарный русский переводите. Поленилась перечесть Розанова, потому гадать буду, помня что-то очень смутно. Думается,и правда Розанов убеждён, будто в грехе возможно соприкосновение с "мирами иными", и среди тьмы возможно познание истины. И только преступник может постичь в полной мере всю полноту бытия и небытия, осознать бессмертность души и всё такое прочее. Я сейчас, вероятно, переврала Розанова: два раза "возможно" и "может" - моё (кроме всего прочего). Но нельзя ли допустить, что Розанов просто заблуждался. Без всякого злого умысла. И в том же Достоевском видел "своё". Путь от преступления к возрождению. Жаль, конечно, что только такой путь. Но ведь и такой тоже. Другое дело, судя по тому, что Вы пишете, и тому, что я смутно помню, он его сделал чуть ли не единственным. И это страшно. Но понятно. И конечно, возрождение ни в коей мере не следствие преступления (греха), наоборот, если оно и случается (как в историях раскаявшихся преступников), то вопреки. Кажется, я ничего нового не сказала, кроме того, что было высказано Вами. Просто давно не болтала с Ликушиным. :)
[User Picture]
From:likushin
Date:December 7th, 2013 09:10 am (UTC)

Болтолог

(Link)
Давайте поболтаем. Если охота не успела пропасть.
"Но нельзя ли допустить, что Розанов просто заблуждался", - спрашиваем мы (с Вами). Да это первое, что должен предположить уважающий себя дедуктив. Предположить, допросить себя и тексты г-на Розанова, и дать ответ. Вот тезисы ответа:
1) Розанов известен парадоксальностью своих писаний, заострением к абсурду иных силлогизмов и умозаключений;
2) Розанов даже с Сусловой решил сойтись, чтобы стать похожим - не на Достоевского, но, смею предположить, на розлитого по текстам Достоевского главного, наверное, из персонажей своего кумира - Парадоксалиста;
3) Зинаида Гиппиус говорила, что Розанов "пишет с обеих рук"; вестернизируя это высказывание, я бы сказал, что он палит с обеих рук; сам Розанов признавался, что одновременно и "черносотенничает" и "эсерничает"; прямо говоря, он признаётся в том, что двурушник; но надо же понимать: двурушник он "на высшей ноге".
4) "И только преступник может постичь в полной мере всю полноту бытия и небытия, осознать бессмертность души и всё такое прочее", - говорим как бы мы (с Вами).
Логика в этом есть, и немало её: Антихрист всегда, даже в чудотворениях, наверное, логичен. Как логичен сатанизм и церковь сатаны, в главе которой - Великий грешник. "Жития" ему недостаёт. Однако есть гений парадокса Иван Карамазов, автор поэмы о Великом инквизиторе; отчего бы живому, реальному гению парадокса (претенденту на гения) не исправить подвиг его, вынеся в живую жизнь, текстом, положим, парадоксалистской "Легенды"?
Вот что думаю: одним только фактом предположения о том, что умница и талантище Розанов "просто заблуждался", да ещё и начал свою карьеру именно с "просто заблуждения", а там и тянул всю жизнь эту чортову лямку, дедуктив ломает формулу: "Гений - парадоксов друг", дедуктив унижает Розанова, Пушкина, Достоевского, да что - всю, собственно, великую русскую литературу. Себя же, по малой причастности к великому, прямо изничтожает. Хотя, по-видимости-то, кажется, ведь - снисхождением своим стал "над" всею этой "собачьей комедией" (Пушкин - сколько помню, в 1831, или в 1832-м году, на письме к князю Вяземскому).
Вот, кажется, и я не сказал ничего почти нового сравнительно с сказанным Вами. Но нет ли здесь пресловутых "двух разниц"?
Если есть они, я, пожалуй, продолжу свои искания. Да и идейка у меня на сей счот имеется, за пазухой, стоющая, бОльшая Розановской. Удивительная мне самому идейка. Хе. )
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:December 7th, 2013 01:47 pm (UTC)

Re: Болтолог

(Link)
Всё-таки палит не пишет. Насколько понимаю, быстро и метко палить с двух рук, как, например, удаётся герою Иствуда в "долларовой трилогии", в жизни не получится (не могла не вспомнить любимого киногероя). А вот писать "с обеих рук", оказывается, возможно, да ещё как. Про оборачиваемость Розанова понятно...
Но я всё равно удерживаю мысль, что в человеке (в частности в Розанове) возможна определённая искажённость ума, которая приводит к серьёзнейшим заблуждениям, каким бы умницей и талантищем ни был этот человек, и скорее наоборот... чем больший умница и талант - тем серьёзнее искажение.
А Вы продолжайте свои изыскания. Интересно. :)
[User Picture]
From:likushin
Date:December 7th, 2013 02:16 pm (UTC)

Re: Болтолог

(Link)
Не охота гуглить: это тот же режиссёр, что "Однажды в Америке"?
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:December 7th, 2013 02:24 pm (UTC)

Re: Болтолог

(Link)
Да, Серджо Леоне.
[User Picture]
From:likushin
Date:December 7th, 2013 02:28 pm (UTC)

Re: Болтолог

(Link)
Тогда я видел. "Плохой, злой и ещё кто-то". Это как "про Розанова". :)
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:December 7th, 2013 02:42 pm (UTC)

Re: Болтолог

(Link)
"Ещё кто-то" - это хороший, и он первый в названии. Правда он (герой) такой хороший, как Розанов меткий стрелок. Мне кажется, Розанов никогда ни в кого не выстрелил бы. Только словесно. Не дуэлист и не убийца.
[User Picture]
From:likushin
Date:December 7th, 2013 02:47 pm (UTC)

Хорошенький такой

(Link)
Как это: О, знал бы я, что так бывает, когда пускался на дебют, что строчки с кровью – убивают, нахлынут горлом и убьют! От шуток с этой подоплекой я б отказался наотрез. Начало было так далеко, так робок первый интерес...
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:December 7th, 2013 03:04 pm (UTC)

Re: Хорошенький такой

(Link)
Совсем не про Розанова. Я давно-давно много-много его читала. Очень он мне нравился и казался понятным-понятным. А когда что-то удивляло и заставляло морщить лоб, придумывала оправдания и объяснения мутным мыслям. В общем, интересный он... Но с годами (старею) "принижаются" человеки, воспринимаются обыденней. Вот, думаешь, он так написал, потому что суп ему сегодня не понравился. А вот это, потому что голова болела. И т. д. :)
[User Picture]
From:likushin
Date:December 7th, 2013 03:08 pm (UTC)

Re: Хорошенький такой

(Link)
Про суп я запомнил. Но это "про это" - про убийство словом. И/или самоубийство.
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:December 7th, 2013 03:17 pm (UTC)

Re: Хорошенький такой

(Link)
Я поняла, про что. Просто (хотя совсем не просто) даже в качестве словесного убийцы (или самоубийцы) Розанов не по-пастернаковски глядится. Но это ерунда, потому как мои фантазии.

> Go to Top
LiveJournal.com