?

Log in

No account? Create an account
У СТеНы - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

June 17th, 2013


Previous Entry Share Next Entry
08:18 pm - У СТеНы
… будете, как боги, знающие добро и зло.
Быт. 3, 6.
… рукоятка от лопаты, современный человек.
Ж.Батай
1.
… Я читал, что Будда вывел смысл человеческого существования в узкий коридорчик угасания желаний: ступай по нему и жди «выстрела в затылок». Я читал и о том, что угасшие или «вытесненные» желания могут свидетельствовать о родовых муках «духовного человека». Я читал о «влечении к смерти», о «сублимации жизни в дух». Я много чего читал, но не находил положительного, непротиворечивого ответа своим вопрошаниям. Порой мне казалось, что чем изощрённее я испытываю себя (а я совершенствовался в своём занятии), чем выше вздёргиваю и чем резче, порою, отпускаю – для падения с обретённой только что высоты, тем ближе к моему затылку давно уже выпущенная к последней охоте пуля. «Серебряная, - уверял я себя. - Она – серебряная, матово-серая, тяжолая – памятью о свинце пожизненной пытки». Я особенно внимательно наблюдал кадры компьютерной графики, имитирующие замедленную съёмку полёта пули – таких много в синема последнего времени, усердно навязывающего человеку action, хотя бы иллюзией, потому творцы этого искусства замечательно хорошо известны об обездвиживающем себя и преуспевшем в обездвиживании человеке. Я представлял «свою» пулю выросшей в размерах, заполнившей собою весь коридор – точно она уже не пуля, а серая стена, стремительно надвигающаяся плоскость поршня в двигателе внутреннего сгорания. Или в шприце человеколюбивой, последней, по приговору суда, инъекции.
Словом, предел настал, к пределу «подвернулся» случай: известно, «духи» не дремлют, неустанно ища соития мiров «внутреннего» и «внешнего», как высвобождения себе и полной гибели всякого человека, уже не в литературе и философии, но всерьёз. Именно всякого, потому всякий человек в свою меру «подполен», разница лишь в «геометрии» и представлениях о таковой.
Будучи человеком от природы не глупым, к тому же кое в чём начитанным и кое что повидавшим, я не должен был идти, потому наверное знал, что решения озаботившей меня задачки нет, что её следует принять как она есть, без решения, принять на веру, которая одна наполняет видимостью смысла всё, что человек покорно относит в таблицу аксиом. Но, повторю, случай, один только случай, как заноза ответственности, изнутри исходящее, неволящее повеление долга понудил меня идти.
«Долг действителен для слабых, долг, он всегда – страх, а страх и есть материя свободы – последнего, что оставляется человеку, живущему исполнением наущений ли, императивов ли, без разницы в “геометрии” и представлениях о таковой...» С таким предчувствием я остановился у высоких дверей, мелко, на поклоне, перекрестился: дальше пути не было. 

***
Войдя, с пятачка перед круто берущей к верху широкой лестницей, вынул из кармана телефон, доложил о себе. Поймал взгляд охранника – безлице мордатого, вальяжно развалившегося за выставленным на верхней площадке бедненьким конторским столом, разменно, сверху вниз скучая презирающего входящих. Усмехнулся: явись сюда, положим, архангел Михаил или ещё кто из ордена небесных Меченосцев, да «в блеске и сиянии», - что б делал этот «спаситель»: вскочил бы и отдал честь; повалился, гремя опрокинутым креслицем, в земном поклоне; или так и сидел бы, невозмутимо оставаясь верным исполняемому долгу? Поразмыслив, решил, что ни то, ни другое, ни третье, а вовсе четвёртое: бежал бы униформист, топоча парадными берцами, вихляя крепко насиженным задом, вопя в ужасновении от стремительно прущей на него смертоносной стены:
- Караул! с нами сила небесная!..
Нет, как ни крути, а есть добрый клок сермяги в подборе и специальной подготовке контингента, обречонного встрече с неотвратимым; таки есть.
… Московские подворья знаменитых монастырей, а и сами эти монастыри, где, в силу их знаменитости, туриста больше чем паломника, живут особой жизнью: страхи и ужасы мiра, густо клубящиеся за их стенами, вольно, всей массой своей проникающие внутрь, достигающие сокровенных пределов, телесно касающиеся неопалимых святынь, требуют регулярного и непрерывного приёма антидотов – иначе не выжить, иначе озвереть и осатанеть, совокупиться с мiром и его императивами в экстазе последнего action до полного и окончательного изнеможения в тотальном небытии. Червяки вроде меня и есть такой антидот, они и наползут, да ошибутся: не всколыхнуть твердыни, готовой жертвовать всем, кроме целого; таково условие свободы как долга и страха как любви. Потому всякий сюда входящий волен поджидать себе жертвы, развлекаясь мимо дела апокалипсическими фантазиями, но без надежды на восхождение к горе Мориа.
Жертва не замедлила: из глубины коридора, светло уводящего в келейный корпус подворья, мимо книжной торговлишки и каких-то служб, заметно спеша, устремился званный и избранный – мною званный, мною избранный, мне навстречу.
Ниже среднего рост, широкое русское лицо, окладистая, рано оседелая борода над вдруг обрисовавшимся брюшком, прозрачной голубизны глаза, какие чуть не невидаль в человеке мiра и первый из родовых признаков монастырского насельника, но крайне редко, вроде мутации – «белого» священника, попа. Реквизитом непарадного портрета – видавший виды подрясник, серая, бабья, глухо застёгнутая кофта, ноги в кожаных шлёпанцах на домашней вязки толстый шерстяной носок...
Человек монастыря, монах и священник, один из невеликого числа друзей моих, к кому я ни за какие блаженства Рая не осмелился бы пасть в исповедь, но видеть кого всегда рад, - вот он, идёт, приближается, наступает: великая сила, но не зова – отклика. Поздоровались по-мiрскому – обручкались и обнялись, и пока после шли долгим коридором, под проблески встречных теней и голосов: «Благословите, батюшка», мне подумалось, что монастырь есть идеал русского, да и всечеловеческого «подпола», если принять данностью, что в нём сознавшие себя «великими» грешниками спасаются. Силятся, вопреки побеждённому некогда мiру, спастись.

***
«Алтарём» (я ведь за жертвой явился) оказалась церковь – одна из двух, составляющих главное монастырского подворья. Служба окончилась, двое трудников, на послушании, домывали полы. Одного я не успел толком разглядеть, но второго приметил: лет сорока, приятное лицо, налёт седины в волосах, неплохо одет. Такого можно встретить в приличной конторе, при должности, да что – в рекламе какой-нибудь «семейной» лабуды; за ним девки в юности ухлёстывали, даже дрались, за него и сегодня «любая» в бой пойдёт... Что ему здесь, в монастырском мытье полов? Грехи грязной водой смыть думает, убрус в половой тряпке обрести? Что?..
Спроси, ведь не скажет, ни за что не скажет, ещё просмеётся. А ему (оглядываю «своего» иеромонаха), ему как «батюшке» всё открыл, всё как есть, как было, как хотел и как не должно бы быть. Или не всё? Может ли этот, точно с билборда, - всё открыть, и не в пьяной истерике, а на ровном духу?..
Предложено было присесть на скамеечке: по левую руку иконостас, прямо – канун и огромное распятие, невесть какая мазня на доске у высокой, глухой стены. Пусто, просторно, гулко. Можно говорить вполголоса и шопотом, но ангелы на потолочном плафоне всё одно услышат. Странное чувство возникает при разговоре «о житейском» в церкви, точно стал посреди мiра, открыто и червиво стал, а мнишь себя не видимым и не слышимым, никем не видимым и не слышимым, кроме конфидента своего...
Не виделись давно, потому сама собою возникла форма «отчёта», и задал её «батюшка», заговоривший в подробностях о прожитом за месяцы с последнего свиданья, то есть где он был, что видел, как и что, опять же, ел, с кем ел, с кем говорил и о чём говорил, какой замечательный человек тот-то и какой несчастный другой (об обоих, как о большинстве прочих помянутых я ни сном ни духом), что случилось в монастыре и как по случаю высказался отец игумен, как строится где-то Бог весть где «чудесный» скит, как другой скит, ещё прежде устроенный, превратили вдруг в нечто парадно-декорационное – с электроподогревом полов и кондиционерами, сколько хлопот и какая при том нехватка денег и сил...
Я сидел к нему вполоборота, тихо улыбался в показавшихся нужными местах обстоятельного рассказа, покачивал головой при другой такого же рода «нужде», слушал внимательно и слышал всё, но будто каким-то «третьим ухом». Слушал, улыбался и кивал, вставлял временами коротенькие реплики, а сам при том разглядывал, скашивая глаз, стену напротив и, разглядывая, думал своё: «Для чего, думал я, стены в этом храме выкрашены в серый цвет, именно в серый, а не в какой другой, “подходящий”, потому всё что угодно может “подойти” церкви, то есть её стенам, кроме серого. И ещё думал я, что редко, наверное, кто из пришедших сюда в часы службы, с молитвой, с бедой, с радостью, с исканием утешения и утверждения, замечал, что из потолка, на стыке с правым углом серой стены, на высоте не меньше пяти метров, выходит фланец, к фланцу примкнута труба, и “обе две”, труба и фланец, толстенькие, и труба идёт вдоль стены, как положено ей – с наклоном в десять или около того градусов, над Распятием, над приставленным к нему кануном, огибает случившийся за ними выступ и перевалив через него, прободает край иконостаса и прячется в теле алтарного пространства; труба определённо канализационная, откуда и куда она идёт тоже легко определить, но никак с моими определениями не совместны храмовый потолок с Небесами, иконостас, Распятие, канун, алтарь... Всюду святое и святая святых, но для чего ж мы так неловки, для чего ж мы тянем из одного “неба” в другое дерьмовую свою трубу, не для того же, чтоб замечательный умник вроде меня “искусился”?..»
- … именно для этого, - прикончил наконец «батюшка».
- В смысле? - опешил я.
- В смысле – рассказывай, что там у тебя стряслось...

2.
Когда-то он рассказал потрясшую меня историйку – живую, реальную, московскую, наконец. Рассказывал увлечонно, как о недавнем, немало впечатлившем происшествии. Начала и финала рассказа я, по привычке рассеянного слушания (это – к началу) и страстишке к фантазированию (тут-то и пропал финал), хорошо не запомнил, потому чрезмерно заигрался «сюжетом», «персонажами», тем, что можно было бы из них, при желании, «сочинить», как «развить тему», в какие перипетии загнать действие, на чём схватить впечатлительного, а с ним и равнодушного читателей, как блеснуть мыслью, каким парадоксом прокозырять... Словом, чистая литература, в которой без следа смылась идеальная (хотя не без вуайерской грязцы) «любовь к человеку».
Напоминанием об этой истории («помнишь, ты рассказывал?..») я приступил к безнадежному своему делу. Сюжет столь же прост, сколь необходим к изложению – иначе дела моего понять, может быть, вовсе нельзя...
Были-жили два брата, поздние дети почтенных родителей, едва не гении в математике. Разница в возрасте «братья-карамазовская»: один докончивал университет, другой поступил. Считались братья по тем временам (восьмидесятые годы прошлого века) «мажорами»: семья «интеллигентная», профессорская, элита тогдашнего общества. Вся соответствующая атрибутика на месте: просторная квартира в центре Москвы, машина, загородный домок с мезонином в «стародачном», солнечном и сосенном местечке, обыденно высокий круг общения, необозримость перспектив карьерного-служебного-научного роста. На сладкое заграница, ближняя, со временем – настоящая, дальняя; «хвостатая» очередь параметрических кандидаток в невесты, и проч., и проч., и проч...
Университет окончен, братья, один за другим, трудоустроены – по своевременно открывшимся вакансиям, по недюжинным талантам, но и не вопреки «династическому» моменту: яблоко всегда к яблоне «кóтится». Без опаски дать промах и лишь самую малость забегая вперёд, можно было итожить: жизнь удалась.
Увы – забежать, оказалось, некуда: остановилось тогдашнее время, рухнул август 91-го, с ним к верху тормашками полетели и не такие судьбы. Родители братьев-гениев, не снеся позора катастрофы, чуть не сказочно (то есть в один день) преставились, остались братья одни, а скоро и вовсе осиротели: не то что любимая наука, конечно, но смысл её «приказал долго жить», за невостребованностью и самих математических трудов, и их результата. (Это и верно было так. Я знавал кое-кого из «рядовых науки» той поры; ввергнутые в подлость нищеты, одни так и погибли, «сойдя на нет», другие, кто помоложе, покрепче, поухватистей, лихорадочно заискали себе хоть сколько-нибудь тёплых мест в ослепительно грянувшем новом мiре, и если кто остался при своём и на плаву, то это, с одного края, научное начальство, с другого – везунцы, пасынки, как правило, заграницы. В общем и целом, так.)
Братья выбрали свой путь. Собственно, «путь» и стал поводом к появлению у них моего «батюшки» – через время, разумеется.
Решив про себя, что если («если» это – моё, в ничтожестве сослагательного, для братьев не существующее) – если их имена «стóят, каждое, по миллиону», то какого хрена идти за подаянием, если можно не идти (последнее «если» – их, братьево), братья заперлись у себя дома и предались любимому занятию, единственному имеющему для них «ценность», - науке, математике. Что уж там они высчитывали, какие теоремы решали, какие бездоказанности доказывали – осталось вне известного. Но увлечонность была всепоглощающей; в жертву ей принесены были, последовательно: женщины, родственники, друзья, коллеги, события и происшествия «внешнего мiра», обязанность открывать двери на звонок и поднимать трубку телефонного аппарата, наведение порядка в квартире – от мытья полов и посуды до выноса мусора и протирки пыли в шкафах с книгами, не говоря о поливке скоро вымерших цветов. Новые назореи и сами, похоже, не стриглись, не брились, не мылись, разве по случаю.
Случай был из тех, когда всякому человеку надо куда-нибудь идти – коли не квадриллионом километров внемiрной дороги, так за пропитанием себе. Напомню, что дело было в 90-е годы, место действия – Москва, с невозможностью арабских сказок обернувшаяся новым Лас Вегасом, исполнившаяся «бааловых очей» в нововавилонских декорациях больших и малых, помпезных и на скорую руку слепленных казино, с ними – залов, зальчиков, закутков и подвалишек с бесконечными рядами игровых автоматов. Десятки и сотни тысяч искателей моментального удовлетворения, ловцов синюшных песенных птиц набивались в эти заведения, истрачивая на вдохе кто ловко уворованное, кто в поте заработанное, а кто и вовсе последнее, принося отчаянной жертвой иллюзии самое жизнь.
Что для одного лабиринт неожиданного, царство случая, другому – равнина с открытыми горизонтами. Математики «от Бога» догадались высчитать алгоритм беспроигрышной игры. Нет, не банальная жажда наживы стала смыслом и целью научного, искательного затворничества братьев-отшельников, но само затворничество подсказало – без малой жертвы великого не обрести.
Раз в месяц младший брат вынимал из шкафа более-менее приличное платье – последний «живой» костюм, скрепя сердце (непременно с гримасой брезгливости) наряжался в него и, провожаемый утешительными наставлениями старшего, выходил на денежную охоту. Город был разбит на квадраты, для выходов охотника разработан маршрут, неукоснительно соблюдались правила: следовать вычисленному алгоритму, не частить с посещением заведений, не заигрываться, довольствуясь необходимо малым. За необходимо малое признавались средства на пропитание, без которого продолжать испытание себя и мiра на прочность математических вероятностей не было никакой возможности. (Сыщись, однако, источник небесной манны, и братья, уверен, отказали бы себе в сомнительном удовольствии ежемесячной гекатомбы.)
Вот, пожалуй, и вся историйка. «Дважды два четыре», поставленное на службу «дважды два пяти», исправно работало на протяжении нескольких лет, пока иго рулеточных, одноруких бандитов и прочей деньгоотъёмной сволочи не было преодолено – от Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей. Но как всегда в этом лучшем из мiров, что для одних оказалось спасением, других обрекло на бедствия. Братья разом лишились «законного» источника существования, повалились в беспросветную депрессию, и кем-то из последних, самых отчаянно верных и человеколюбивых их друзей призван был, «последней надеждой», мой «батюшка». Я хорошо помню, как он, будучи под свежим впечатлением от «спасательной миссии», горячо восклицал, и всё одно и то же, точно одна только вещь поразила его в самое сердце:
- Всё запущено, самая одежда едва не истлела!..
Я, признáюсь, думал об ином: во-первых, о «сюжете», как об ответе здорового русского аутизма клиническому аутизму «Человека дождя»; во-вторых – о том, что же так упорно рассчитывали в своём «Кумране» братья-перельманы, какую загадку силились разрешить, какой тайне пожертвовали по сути целой жизнью, куда дальше пошли, где затворились, не продолжается ли по сей день их сокровенная битва (ведь они далеко не старики и, наверное, живы), и, наконец, откроется ли когда-нибудь мiру неприметная дверка чудаковатого их «подпола», просияет ли из таимого за нею зловонного лабиринта свет новой и окончательной гармонии, выведенной в строгих формулах, в понятных лишь посвящонным из посвящонных символах-значках; и больше – соизволят ли спасители снизойти и принять от счастьефицированного их трудами человечества осанну самоотверженности братьев Прохарчиных...

***
«Батюшка», конечно, помнил «математическую» историйку. Помнил, но вряд ли догадывался, какие выводы из неё были сделаны, какие побеги дала догадка о «достоевщине», которой она начинена. И однако, напоминания было довольно, чтобы он, на преамбуле, понял суть моего дела – без сюжета, без деталей, частностей, один только самый характер, «направление». Я схватил это на еле заметном движении, произошедшем в его лице в самую минуту припоминания: оно, против ожидаемого, не напряглось морщинкой сосредоточенности, напротив – как-то разом против прежнего разгладилось, а взгляд светлых глаз заключился в себе – выстыл.
«Проклятый психолог!» – мелькнуло из привычки к начитанному.
Вспомнились в эту минуту, точно встали друг с дружкой плечо о плечо два совершенно посторонних одно другому лица, два определённо не знакомых между собою человека, встали и приобнялись, как на любительском, бытовом, по случаю, фотоснимке.
Одно лицо – румынский цыган, с которым когда-то давно познакомили меня в восточной Германии, только-только преданной западной своей половине и лихорадочно смаргивавшей недолгий промежуток жизни на два уклада. Цыган этот был профессиональный магазинный вор, мой приятель-возвращенец не гнушался покупать у него, по бедности своей и по русской житейской амбивалентности, кой-какую мелочь из краденого, да и не сдержался похвастать заезжему нажитым у коренных немцев «практицизмом», а я вцепился: познакомь, дескать, интереса для. Приятель предупредил, что хоть что-нибудь придётся у цыгана купить, я заверил: натюрлих, потому тогда уже признавал сладкую неволю страха – свободнейшего и притягательнейшего из чувств человеческих.
Цыган держал себя просто, пальцев не гнул, после нескольких обязательных случаю слов засуетился, повытаскивал, поразложил – на стол, на диван, на пол – груды и ворохи ворованных вещей, которые готов был сбыть частью за половину, а то за треть и четверть цены. Я выбрал какую-то мелочь, копеешную ерунду: не для себя – на подарки, ещё, ещё... вынул портмоне, зашуршал деньгами. Платил не торгуясь. Цыган воодушевился, предложил баночного пива, захвастал своей ловкостью и удачей, я позволил себе усомниться: в любом случае кража – риск. Йа, йа! - согласился цыган, - конечно, риск. Но против риска есть ум, а ум – это, прежде всего, маршрут. Маршрут? - переспросил я. Йа, йа, маршрут! - подтвердил цыган и развернул карту города, с помеченными на ней магазинами, с крестиками и цифирью, обозначавшими «хронотоп» посещений. «Чтоб не примелькаться», - догадался я. Йа, йа! - заулыбался цыган, и вдруг насторожившись спросил меня:
- Ты тоже вор?
Нет, не вор, успокоил я цыгана. Не вор, хотя не без своего маршрута. Всё ведь зависит от того, как посмотреть на дело, не правда ль? Йаволь! - подтвердил цыган и выволок из под-диванных «запасников» внушительного размера, замысловатой формы, шикарно смотрящуюся «загогулину» полированного металла.  Купи! - предложил цыган.
- Для чего она? - поинтересовался я.  
- Если б я сам знал, - снова заулыбался цыган, - не отдавал бы тебе даром.
Я не смог сдержать смеха:
- Какого ж чорта крал, если некуда деть?
- Э-э!.. Знал бы ты, сколько она стоит, сам бы взял.
Я купил у цыгана его загогулину, просто не мог не купить. По дороге домой попросил приятеля подвернуть, выбрав место поглуше, к прячущей всё и вся воде. Вышел из машины, вдохнул зябких ноябрьских сумерек, широко размахнулся и бросил тяжеленную штуковину – вышло далеко, к середине тёмной, многое видевшей и ничего не помнящей реки, имени которой я тогда не узнал, а теперь незачем.

***
Другим лицом на моментальном, фантастическом «снимке» был священник. Поп-поэт – нечто в своём роде уникальное, вроде «белого колдуна», Адам, именующий животных на экзамене у самого Бога. Это, с одной стороны, собирательный персонаж, образ, идея, но если глянуть с другой – очень даже личность. Мне известны священники, досугом сочиняющие «стишата», порой очень даже талантливые. (А раз талантливые, то не только крепкие по ремеслу, но, как дóлжно быть стихам, - с двойным дном: и с гóрним, и с подполом.) Так вот из этих моих в разной степени знакомых попов и возник в сознании поп-поэт.
Я постоянно размышляю об этом, условно, но несомненно существующем попе, буквально каждый Божий день размышляю, и так довольно долгое время. Всякий раз, прочитывая стишок, заметку, статью, рассказ или даже научную работу, сотворённую тем или иным священником (не секрет, что иные «батюшки» отдают досуги литературоведению, именно как «поэтической» науке), я вспоминаю попа-поэта. Или поэта-попа, что покажется одним и тем же, может быть, однако заслуживает понимания, что розные сущности Голядкин-«старший» и Голядкин-«младший» именно что казались одним, а были...
Начинается моё размышление из тех времён, когда сам я был ещё мальчишкой, а церковь (именно церковь, то есть отдельно взятый храм, а не целое Церкви как множества церквей, и в них и при них столпотворенья живого, отжившего и не рождённого пока народа) представлялась грубоватым, по приземности, проявлением из-книжно известного «волшебства». Тогда я впервые задумался о Боге и, главное, о способах сообщения с Ним. Ну, размышлял я, как может этот-то вот дико-ужасно бородатый поп, в пообтёрханной, будто из театрального реквизита заимствованной накидке, в чудной шапке, в стоптанных башмаках, говорить что-то и что-то обещать от имени и от лица самого Бога? Не вообще «советскому народу» говоря и обещая, как на партийных каких-нибудь, бубнёвых съездах говорят и обещают, а именно всякому (точно и лично) человеку, хотя бы соседке старухе Вальванне или даже мне.
Не иначе, думалось, должен быть у ряженого подпольщика (я находил в попе сходство с киношными подпольщиками) некий прибор, нечто среднее между телефоном, радиоприёмником, армейской рацией и телевизором – чтобы с Богом по нужде связаться, спросить что надо и тотчас получить верный ответ: ну, не может же быть у попа на все случаи жизни по нажитой шпаргалке, потому ни в какую библиотеку такого собрания сочинений не поместить и никакой картотекой не оформулярить!
Существование прибора, по рассуждении, было признано мною «научно доказанным», и само существование попа ставилось в зависимость от наличия фантастического аппарата: приходится же кому-то порядок держать в ответственном деле, потому, положим, если в автобусе всякий вздумает порулить в отсутствие шофёра, то дальше ближнего кювета такой автобус не уедет. Но можно ли «автобус» угнать, чтобы добраться до сокровища? - само собой разумеется: книжки и кино тому порукой. Так рассудив, я открыл «разгаданную» тайну паре закадычных дружков, подговорил их влезть в церковь, отыскать ход в секретное подземелье и, пройдя затаившиеся там страхи, воспользоваться чудесным средством – о! не для себя, но для добрых дел и свершений, для подвигов и спасения тех, кого обычными способами не спасти...
Для любви, наконец. Для детской, единственно верной и изменнической любви.
Слава Богу, исполнить задуманное не удалось, хотя и разведка была проведена, и поздние до ночного засады устроивались, но случай не задался, а там что-то другое, не менее интересное, важное и «всечеловеческое» отвлекло. Годы спустя, как раз в пору первого прочтения Достоевского, в девятнадцать моих лет – припомнилось вдруг, точно о давнем, мальчишеском, как бы виденном сне: деревянная, обшитая голубо крашеной доской та самая, из детства, церковка; Куинджева, просветлённая высокая ночь, белёсое золото крестов на низко пристёгнутых куполках (кресты, которые не столько кресты как кресты, но замаскированные антенны волшебного прибора); тёмные омуты окошек в решотках, и за ними, в простенках хлипкого храмового нутра – слабые огоньки в плошках цветного сткла, точно приборная панель с подрогивающей при соприкосновении с земным зáземной, отчеловеческой жизнью; зябкий проход скрозь Царские врата (где «девочка плачет», от века) в заиконостасное предполье, куда, известно, допускается лишь тщательно отобранный, прошедший специальную подготовку контингент; узкий, изнутри слабо подсвеченный лаз – во глубину, в самый подпол, где страх лабиринта, где обитель, где родина «в три наката», где «братья меч нам отдадут», где ответы всему спрошенному и вопрошания к не имеющему ответов, где основа всего, где всякий волен дойти и узреть, и дойдя и узрев, уже не возвращаться, ни под чорным парусом, ни под каким другим...
И растерянное лицо священника, вспугнутого проникновением в святая святых, заставшего на взломе сакралий, слабо сыплющего из тонко дрожащих пальцев печальные листки с ровными колонками свежерифмованных строк... Да, да! Поп-поэт – вот кого я узнал в человеке-хранителе Подпола Достоевского, тогда – в девятнадцать моих бедных лет.

***
Я думал тогда и думаю теперь – теперь, когда вряд ли что меня толкнёт самому срифмовать не в шутку, а выдохнув эфир исхищения, - что священник, он если стихи пишет, то запросто может, сам того не заметив, искусившись без осознания искуса может, - слушайте! - тайну исповеди может напрочь похерить, без всякого при том умысла может, на одном порыве вдохновенья может, «музой» и музыкою стиха ведомый и уводимый прочь.
Может! Ещё как может.
Это мне вспомнилось и подумалось – резко, ясно, без-сомнительно, как только мы с «батюшкой» вошли в церковь монастырского подворья и застали там окончивающих приборку трудников. Вошли через низенькую дверку в боковой стене, в той самой, при которой выставлен канун и дурной мазни Распятие, а над нею, над дверкой, на высоте около пяти метров от свежемытого пола – из потолка выходит фланец, к фланцу примкнута труба, и  труба и фланец толстенькие, и труба идёт вдоль стены, как положено ей – с наклоном в десять или около того градусов, и труба, прянув над Распятием и кануном, по-змеиному ловко огибает случившийся выступ и перевалив через него, прободает край иконостаса и прячется в теле алтарного пространства. Из  одного “неба” в другое: экая ещё загогулина!
Я лихорадочно завспоминал: писал ли когда «батюшка» стихи? Не помню, чтоб признавался – даже в прежние времена, когда он не был монахом, когда мы с ним сошлись, подружились, когда молчали днём и спорили до заутерков... Но что из того, что не признавался, что молчал? Дара речи он не лишон, а стишки есть первое и начальное в организации речи как мышления, в привычке, в ремесле... Но разве говорение проповедей не ремесло, вплоть до художественностей? Разве уход в монахи и священники не искание высшей поэзии – как рифмования себя с Богом?.. Мог писать, мог кропать, и того довольно. Довольно для восполнения образа и идеи, для окончательного собирания персонажа.
Кто что сторожит, тот то и имеет. Единожды можешь не поддаться и дважды не упадёшь, и в третью стражу осилишь молчаньем. Но если раз за разом и день за днём, и годы и годы так – не сознав примешь поднесённую «загогулину» за своё, за родное, собственное, тебе одному известное (и Богу, и Богу!), и сдашь, как Феофан Прокопович при Петре тайну исповеди научал начальству сдавать. Не сразу сдашь, а будешь вынимать украдкою листок и перечитывать, и что-нибудь непременно поправишь, подукрасишь, не сдержишься, ища «совершенства». А потом ведь, сознав сотворённое, открыв кражу и вора в себе и цыгана, как со стихом быть – с этим-то, где сюжетцем, идейкой, персонажем и взаимно дружным смещением их загогулина так ловко и статно запечатлена? Сжечь? А если стихи бесспорный шедевр, если «я памятник себе», если «пророк», если «неведомый изгнанник», если «мысль изречонная»? Если сознáешь, что вытворил гениально «незаконное», каково мучение, на разрыв – меж поэтом и попом – каково?! Памятник – себе и Культуре, «нерукотворный» – воздвигнуть и сохранить? Но ведь поп-то ой как невозможен в виде памятника. У нас, да и вообще – невозможен. Но: достанет ли силёнок – заживо в юроды-Гоголи, как самому в печь?..
Тут и настанет сретение Подпола, вдохнётся эфир Лабиринта. Отринуть ли, принять ли – всё одно: запечатлелась загогулина, нестираема. Молчать как лгать и говорить – лгать. Истина откроется, а клеймо уж на ней, вроде значка торговой марки, с регистрацией исключительных прав на «продукт». Цену на треть и до четвертей скинешь, вовсе от платы и «ценности» отречöшься – всё одно припечатают «душепродавца». Войдёт однажды некто, с билбордным ликом, и влепит, без намёка на ухмылку, с явным снисхождением, по-братски, любя то есть. Или баба его, страстно до безумия страдающая, ворвётся к тебе и рыдая и крича что-то невразумительное про клевету, по щекам отхлещет...
На то выбор, и выбирать нечего: что направо, что налево, что прямо – один конец.

3.
В рассказе долгие периоды монологической речи натуральны, в разговоре – неестественны. Особенно это неловко, когда монолог внутренний, как бы не слышимый и даже не прочитываемый.
- Ну так что у тебя, с чем пришöл?
- Я?.. Так, рассказ твой вспомнил, про подпольных математиков.
- И всё?
- Всё. Пойду я, батюшка, благослови...
Трудно ушедшему из друзей в монахи благословить червяка с переносным лабиринтом. Трудно и червяку не покрасоваться монстром, с чьего хотения сдвигаются серые стены, выдавливая пришлеца с его ношею прочь – в мiр, в улицу, туда, где пути и перепутья, где разверзлись хляби, и февральская метель, с час тому только обещавшая, теперь твердит великое торжество:
- С нами сила небесная!..
Трудно обоим, потому возлюбить – это не пожрать виноватящегося, но быть в оправдание пожранным. Вроде хлеба с вином. Вроде...
Брезгливо выискивая местечки, куда можно ступить не потонув в мокром снежном месиве, человек перебрался на противную подворью сторону улицы; поднял воротник, пряча лицо от порывов ветра, закурил; вспомнилось ему – невесть у кого вычитанное, кьеркегорианское: «Всякий жест равнодушия или враждебности – это замаскированный призыв. Всякий отказ от общения – на самом деле попытка коммуникации». Подумалось, что так, в его, по крайней мере, случае – верно. Так же верно, как то, что автомобили, заполнившие соседний проспект в поиске действия, action-а, привычно преуспели в обездвиживании и себя, «любимых», и массы подобных себе. Представилось вдруг – что, если метель продолжится не час, не сутки и даже не месяцы, а годы и десятилетия, и не смог человек сдержаться и не повторить «батюшкиного» сокрушения, - повторить, задрав мокрое лицо к спрятавшимся в сероснежное месиво золочоным куполкам, на смехе в голос:
- Всё запущено, самая надежда едва не истлела!..

(42 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 04:35 pm (UTC)
(Link)
ух, понравилось

хочется и целиком сохранить
и на цитаты раздергать
как лучше?..)
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 04:49 pm (UTC)
(Link)
Как угодно. Это само по себе - издёрнутый кусок, "цитата".
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 04:50 pm (UTC)
(Link)
у вас изданные книги есть?
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 04:51 pm (UTC)
(Link)
Нет. Я не нуждаюсь. )
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 04:54 pm (UTC)
(Link)
а читающим в радость было бы
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 04:57 pm (UTC)
(Link)
Сильно в том сомневаюсь, что читающие сплошь мазохисты. )
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 05:01 pm (UTC)
(Link)
понимаю)
тем не менее я, как ваш читатель и почитатель, униженной себя не чувствую
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 05:02 pm (UTC)
(Link)
Боже упаси кого унижать. Вот давать пример юродства - это гордыня. )
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 05:06 pm (UTC)
(Link)
ну да,ну да)
самоедство, самокритичность
а напрасно
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 05:06 pm (UTC)
(Link)
Я так живу - напрасно. )
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 05:11 pm (UTC)
(Link)
вот тут я, пожалуй, сольюсь -
полифонический вариант монофонии )
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 05:27 pm (UTC)
(Link)
Бумеранг.
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 05:33 pm (UTC)

Бумеранг

(Link)
?
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 05:34 pm (UTC)

Re: Бумеранг

(Link)
Монофонический вариант полифонии. )
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 05:35 pm (UTC)

Re: Бумеранг

(Link)
тогда уж зеркало )
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 05:40 pm (UTC)

Re: Бумеранг

(Link)
Зеркало - предмет сложный, я с этой "темой" года три уже вожусь. На "тогда уж" зеркало не откликается. )
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 05:48 pm (UTC)

не откликается

(Link)
пусть будет бумеранг
[User Picture]
From:livejournal
Date:June 17th, 2013 05:08 pm (UTC)

У СТеНы

(Link)
Пользователь fedor_vasiljev сослался на вашу запись в записи «У СТеНы» в контексте: [...] Оригинал взят у в У СТеНы [...]
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 05:19 pm (UTC)
(Link)
позже к себе утащу -
когда будет время на карандашик
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 05:28 pm (UTC)
(Link)
Толстенький у Вас карандашик. Хе.
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 05:34 pm (UTC)
(Link)
угадали - весь жемчуг для себя выделю жирным )
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 05:38 pm (UTC)
(Link)
Полезу-ка я устрицей в свою рАкушку. )
[User Picture]
From:duhov_vek
Date:June 17th, 2013 05:29 pm (UTC)
(Link)
Есть один памятник попу, но то особый случАй:
http://martyres-touton.livejournal.com/42341.html
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 05:32 pm (UTC)
(Link)
Действительно. Но он и не наш поп, т.е. как бы ненастоящий. Или я неправ?
[User Picture]
From:duhov_vek
Date:June 17th, 2013 06:01 pm (UTC)
(Link)
Наш, не наш - какая разница. Настоящий же.
[User Picture]
From:likushin
Date:June 17th, 2013 06:05 pm (UTC)
(Link)
Тебе - поверил.
[User Picture]
From:livejournal
Date:June 17th, 2013 07:19 pm (UTC)

У СТеНы

(Link)
Пользователь rita_vasilieva сослался на вашу запись в записи «У СТеНы» в контексте: [...] Оригинал взят у в У СТеНы [...]
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 17th, 2013 07:21 pm (UTC)
(Link)
еще раз перечитала - восторг, правда
и почудилось мне, что есть здесь продолжение
или будет
да?
[User Picture]
From:likushin
Date:June 18th, 2013 07:22 pm (UTC)
(Link)
Считайте, что ничего нет. :)
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 18th, 2013 07:23 pm (UTC)

Считайте, что ничего нет. :)

(Link)
привиделось, значит )
[User Picture]
From:likushin
Date:June 18th, 2013 07:25 pm (UTC)
(Link)
Да, призраков никто не отменял.
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 18th, 2013 07:25 pm (UTC)
(Link)
понятно
[User Picture]
From:likushin
Date:June 18th, 2013 07:30 pm (UTC)

В ножки.

(Link)
:)
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 18th, 2013 07:33 pm (UTC)

Re: В ножки.

(Link)
не очень поняла
ну да ладно )
[User Picture]
From:likushin
Date:June 18th, 2013 07:35 pm (UTC)

Перевод

(Link)
Кланяюсь Вам земно. )
[User Picture]
From:rita_vasilieva
Date:June 18th, 2013 07:36 pm (UTC)

Re: Перевод

(Link)
(смутилась)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:June 19th, 2013 06:05 pm (UTC)
(Link)
Ох, задело за живое... Знаешь, у меня есть друг, родственник, самый что ни на есть всамделишный монах и поэт, и мне все кажется что он, того... математик подпольный. Но он говорит, что самое трудное уже позади, ему удалось это переступить. Но разве можно это переступить?
[User Picture]
From:likushin
Date:June 23rd, 2013 01:54 pm (UTC)
(Link)
В жизни бывают чудеса, Вы ж знаете. Но поверить в эти чудеса, человеку "со стороны", т.е. не прямому (из себя) свидетелю, а может и участнику, сплошь и рядом невозможно. Известно - "нет залогов от Небес", зато искушений пруд пруди, в т.ч. и поддельно, сыгранно "залоговых". Я много думал об этом и кое-что видел, но как можно "эмпирикой" и рассудком, логикой отвечать "вообще", при том, что в конкретном случае - живой человек?
Знаете, по мне, так вот такая фигура - поп или монах, посещаемый музами (или музой), есть колоссальная фигура, образ, в котором, если угодно, Пушкинские Моцарт и Дон Гуан (при статуе) слились в одно лицо, или нет - сливаются, потому главное-то в этом деле не столько, может быть, результат, сколько процесс.
Это страшные действо и зрелище, захватывающие и страшные.
Но и, в наше-то легкомысленное и мелкоживущее время, мало кому интересные. Как это: "редкая птица долетит до середины Днепра"; с одной стороны - двойка по географии с геометрией и биологией, с другой - ...
В-общем, ничего, на мой взгляд, утешительного, сплошная "Буря" г-на Шейкспира.
[User Picture]
From:znichk_a
Date:June 23rd, 2013 03:22 pm (UTC)
(Link)
Действительно, страшно. И на исповедь к такому - ни-ни, ни за что...
[User Picture]
From:likushin
Date:June 23rd, 2013 03:26 pm (UTC)
(Link)
Думаете, покусает? )
[User Picture]
From:znichk_a
Date:June 23rd, 2013 04:12 pm (UTC)
(Link)
ага, и заражусь)
[User Picture]
From:likushin
Date:June 23rd, 2013 04:25 pm (UTC)
(Link)
Будет новая версия "Саги" о вампирах; "Саги о Форсайтах" всё равно никто уже не знает. )

> Go to Top
LiveJournal.com