?

Log in

No account? Create an account
УБИЙЦА В РЯСЕ - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

February 7th, 2009


Previous Entry Share Next Entry
01:18 pm - УБИЙЦА В РЯСЕ

Часть, из существенных, Пятая – хрустальная, или фальшивые «Бриллианты ТЭТ'а».

7. «Бунт» – осмысленный и беспощадный. Часть Вторая: пришествие.

 

Варвара Тимофеева, корректор типографии, где печатался редактируемый Достоевским в период 1873-74 годов «Гражданин», вспоминала сказанное им как-то – с глазу на глаз, в высшей степени доверительно и таинственно: «Они и не подозревают, что скоро конец всему... всем ихним «прогрессам» и болтовне! Им и не чудится, что ведь антихрист родился и идёт!.. Идёт к нам антихрист! Идёт! И конец миру близко, - ближе, чем думают!»*.

С такими словами не ходят на площади, в высокие кабинеты и в литературные салоны, такие слова берегут при себе, в тайниках души, и вышоптывают только тогда, когда не вышептать невозможно – настолько они теплы. И здесь не оговорка, в этом определении, в русском языке понимаемом как среднее между холодным и горячим; здесь выплеск церковнославянского, в котором теплый означает как раз избыточно горячий, ревностный**.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

 

Но вот – кое-что о нынешних словах и словечках. Читая-перечитывая современных «заведующих Достоевским», встаёшь перед фактом: эти дамоспода давненько уж забросили подопечного своего куда подальше, выставив в сенях академической избы-читальни один только его парадный портрет. Из работы в работу, точно трихинная зараза, наползает мертвящее, глубоко шаблонированное: критик имярек написал то-то; критик вымярек пишет то-то штрих, отталкиваясь от критика имярек, который в свою очередь... и так дальше, и так дальше, и в каждом переходе от критика к критику и «качество» и «количество» передаваемого ими Достоевского неумолимо стремится к нулю и, чрез него, в отрицательные величины. Все эти «научоные», по-русски и по-лаодикийски теплые слова, скопления слов, конфигурации слов, ганглийно*** трепещущие бернаровскими хвостиками скопления слов-клеток, легионами продуцируемые многоговорливым толчбищем «русских критиков», чем дальше, тем меньше имеют отношения к Достоевскому, они лишь паразитируют на нём. Трактир, а не храм науки, трактир...

«Детская» тема, поднявшая потолок уездного трактиришки до небес, тысячекратно обмусоленная, зализанная до показушного лачка, «выяснена» этим народцем до последней, казалось бы, мелочи, и уж вовсе ничего не может дать ищущему Читателю; обмеляя критические «глубины», спрямляя нагромождения высокоумствований, не будет чересчур дерзким подвести, что из неё выделывают нехитрую формулку: Иван искушает Алексея, искушение это почти удаётся на пресловутом «Расстрелять!», но так-таки не до конца: Алексей выходит из трактира «со Христом» и следует путём целлулоидно отвердевшего спасителя-спасателя всех и вся, кто только ни подвернётся ему под руку.

Такая вот «теодицея» от «заведующих Достоевским». Прямо голливудское мудрствование какое-то, господа, хе-хе, непостижимое «горнее мудрствование»!

Ну, Ликушину проще, кривей и привычней ходить в природных дураках, а посему начну ab ovo – с цековноприходской начальной парты. Евангельская история открывается «детской темой» – массовым смертоубийством, кровавым побоищем вифлеемских младенцев, устроенным по приказу царя Ирода, ищущего смерти одного лишь Младенца-Христа, новорожденного Царя Иудейского. Иосифу-обрученнику является Ангел, открывает ему замысел кровожадного Ирода и путь: «беги в Египет, и будь там, доколе не скажу тебе» (Мат. 2,13). Что должны были бы, по-человечески, сделать мать и отец разыскиваемого, обречённого смерти младенца, зная, что за него погибнут многие? Да вот: подобно мудрецам из Синедриона решить, что «лучше одному погибнуть» ради спасения многих.

Это трагедия, но этакое решение насколько жестоко, настолько же и справедливо. А сам Господь Бог, по-человечески, предзная о гекатомбе бессмысленных жертв, разве не так же «должен» был бы поступить? Дальше: что должен был бы, опять же – по-человечески, сделать возросший, вошедший в силу Христос, узнав о жертве, открывшей Его земной путь? По-человечески – воскликнуть: «Расстрелять!», «расстрелять» отдавшего бесчеловечный приказ «генерала» Ирода, «расстрелять» исполнителей этого приказа, челядь «генеральскую», отмстить, словом, по принципу – око за око, зуб за зуб, ради торжества всё той же справедливости. Кровь ведь вопиет! Вместо этого... – проповедь Любви, венчающаяся Жертвой на кресте: круг замыкается кровью и на крови, чтобы открыть человечеству новые пути, неторные, узкие и долгие – в меру шага уверовавшего – тропки, каждая одного только этого человека, да незримо идущего с ним Христа вмещающие...

Иван, начав с утверждения, что «Христова любовь к людям есть в своем роде невозможное на земле чудо» (216;14)****, пройдя мимо рядящихся в шолковые лохмотья и рваные кружева театральных нищих, подступает к научению, не к искушению, а именно к научению брата своего: «Любишь ты деток, Алеша? Знаю, что любишь <...> Если они на земле тоже ужасно страдают, то уж, конечно, за отцов своих, <...> съевших яблоко, - но ведь это рассуждение из другого мира, сердцу же человеческому здесь на земле непонятное. Нельзя страдать неповинному за другого, да еще такому неповинному! Подивись на меня, Алеша, я тоже ужасно люблю деточек. И заметь себе, жестокие люди, страстные, плотоядные, карамазовцы, иногда очень любят детей» [Выделение моё. - Л.] (216-217;14).

Страшные это слова, и страшна любовь этих «карамазовцев», вот, у Ивана под рукою образчик – история «одного разбойника в остроге»: «ему случалось в свою карьеру, избивая целые семейства в домах, в которые он забирался по ночам для грабежа, зарезать заодно несколько и детей. Но, сидя в остроге, он их до странности любил. <...> Одного маленького мальчика он приучил приходить к нему под окно, и тот очень сдружился с ним... Ты не знаешь, для чего я это всё говорю, Алеша?» [Выделение моё. - Л.] (217;14).

Ликушин – эхом: а ты не знаешь, Читатель, - для чего понадобилось это научительное пророчество Ивана, и чей это голос в нём, в Иване, звучит? Всё ещё не знаешь, не догадываешься, отказываешься признаться себе?! А вот Алексей, похоже, знает, он начинает, кажется, узнавать этот голос, и с беспокойством замечает: «Ты говоришь с странным видом <...> точно ты в каком безумии» [Выделение моё. - Л.] (217;14).

Но Иван точно не слышит Алексея, начинает вдруг и долго, с ужасающими детальками, едва ли не смакуя ужасновение своё, подробненько – о зверствах турок в Болгарии. Алексей недоумевает: «Брат, к чему это всё?» (217;14).

Внимание, Читатель, - теперь и сейчас, в трактире «Столичный город», за одним столом с братом своим Алексеем Иван Карамазов проговорится, проговорит и выговорит безумие своё, свою одержимость: «Я думаю, что если дьявол не существует и, стало быть, создал его человек, то создал он его по своему образу и подобию» (217;14).

Вот он, третий за этим столом, истинный-то победитель в этом поединке, он уж здесь – потирая лапки, посиживает-послеживает-поговаривает; его-то голосок обеспокоил Алексея Фёдоровича, его-то «дельфийский оракул» и прозвучал уж – об одном любящем детей убийце, «карамазовце». Что ж наш Алексей? Пускай и полемическим допущением, но тут же, не помедлив – на «дьявола», помянутого Иваном, откликается очередным отрицанием Бога: «В таком случае, равно как и бога» (217;14). Иван в ответ довольно смеётся: «А ты удивительно как умеешь оборачивать словечки <...> Ты поймал меня на слове, пусть, я рад. Хорош же твой бог, коль его создал человек по образу своему и подобию» [Выделение моё. - Л.] (217-218;14).

Да полно, Алексей ли это, не нашептал ли кто ему! Кто? Известно, - мастер оборачивания словечек, любитель диких легенд и фантастических анекдотов, изрядно потрёпанный да и поиздержавшийся джентльмен-приживальщик. Он, похоже, затеял игру в поддавки; сейчас вот начнётся историйка о выросшем из нищего мальчика в убийцы некоем Ришаре из Женевы, - Иван: «Есть у меня одна прелестная брошюрка, перевод с французского, о том, как в Женеве, очень недавно, всего лет пять тому, казнили одного злодея и убийцу, Ришара, двадцатитрехлетнего, кажется, малого, раскаявшегося и обратившегося к христианской вере пред самым эшафотом. Этот Ришар был чей-то незаконнорожденный...» (218;14). Этого Ришара «младенцем лет шести подарили родители каким-то горным швейцарским пастухам» (218;14), подарили «как вещь». «Сам Ришар свидетельствует, что в те годы он, как блудный сын в Евангелии, желал ужасно поесть хоть того месива, которое давали откармливаемым на продажу свиньям» (218;14). И вот, Ришар с голоду «пошел сам воровать» (218;14).

А вот на этом пунктике, Читатель, помедли чуток: какое-то странное это самое воровство выходит: «Дикарь стал добывать деньги поденною работой в Женеве, добытое пропивал, жил как изверг и кончил тем, что убил какого-то старика и ограбил» [Выделение моё. - Л.] (218;14). Страннейший, однако, способ воровства – «добывать деньги подённою работой», - недоумевает Ликушин, а ему – в ответ: «Но ведь кончил-то Ришар как вор, убил какого-то старика и ограбил!» Ну да, - знай себе усмехается Ликушин, - это уж второй грабитель и убийца очутывается у трактирного стола; и сей, верно, в дом ночью для грабежа забрался, подобно русскому чадолюбивому острожнику. Не в этой-то ли навязчивости и таится искомое «русскими критиками», прочитываемое совсем иначе искушение: пойди, убей и не сознавайся? Не сознавайся, чтобы не быть схваченным, как те двое – убийцы и грабители; не сознавайся даже будучи схваченным, потому коли уж за руку схватят, так всё одно пропадать головушке, но хоть не на утеху «брато- и христолюбивым» ханжам...

Хотя, нет: у нас же всё-то разделено и отделено... от Достоевского – нравственно-философское от бульварного, сюжетно-детективное от идейного. Ничего тут дурачком посмеивающийся Ликушин не напутал, а?

«Его схватили, судили и присудили к смерти» (218;14).

(Усмехаясь за скобкой, - не Ликушина пока, всего-то беднягу Ришара.)

«И вот в тюрьме его немедленно окружают пасторы и члены разных Христовых братств, благотворительные дамы и проч. Научили они его в тюрьме читать и писать, стали толковать ему Евангелие, усовещевали, убеждали, напирали <...> и вот он сам торжественно сознается наконец в своем преступлении. Он обратился, он написал сам суду, что он изверг и что наконец-таки он удостоился того, что и его озарил господь и послал ему благодать» [Выделение моё. - Л.] (218;14).

Этот мотив, Читатель, - обращения и раскаяния убийцы – сквозной для Достоевского, но здесь он точно вывернут наизнанку, превращён в трагифарс, в издёвку над истинным обращением и раскаянием грешника.

Вот, заключительная сцена – казнь Ришара, смерть на гильотине, в слезах и в умилении. Ришару кричат из толпы, Ришара подучивают: «Да, да, Ришар, умри во господе, ты пролил кровь и должен умереть во господе. Пусть ты невиновен, что не знал совсем господа, когда завидовал корму свиней <...> но ты пролил кровь и должен умереть» (219;14). Ришар идёт на эшафот в слезах и «повторяет ежеминутно: “Это лучший из дней моих, я иду к господу!”» (219;14). Венец, терновый, разумеется: «И вот покрытого поцелуями братьев брата Ришара втащили на эшафот, положили на гильотину и оттяпали-таки ему по-братски голову за то, что и на него сошла благодать» [Выделение моё. - Л.] (219;14). Ну, и дидактический, так сказать, вывод – от Ивана: «Штука с Ришаром хороша тем, что национальна. У нас хоть нелепо рубить голову брату потому только, что он стал нам брат и что на него сошла благодать, но <...> у нас есть свое, почти что не хуже» [Выделение моё. - Л.] (219;14).

О, конечно же, Читатель, ты прав: здесь точно предсказана грядущая, по-русски исполненная трагическая судьба брата Мити. Но только ли? Но ведь, напомню, и другие братья имеются, те именно, что голову брату по-братски оттяпывают (это одни) и бесполезную, нелепую в своём отчаянье жертву за него кладут (а тут другие). Не забывай: пред нами роман о русском семействе и о братстве, и заголовок его – «Братья Карамазовы»! Не забывай и ещё важнейшего: «Братья Карамазовы» только первый роман в задуманной Достоевским дилогии и, вероятно, признание, раскаянье и обращение к Богу истинного убийцы должно было там, во втором романе, совершиться...

Уж слишком настойчиво проводит Достоевский эту линию, так уж обнажонно выторчивает в сюжете её, линии этой, обрыв. Обрыв в бездну искажонного восприятия.

И уж позволь, Читатель, Ликушину высказать некоторое предположеньице: а не научается ли здесь будущий «милый» убийца «правилам хорошего тона», истинному убийце подобающим? Я о чём: ну, положим, убил ты гноящего землю иного старика, ну, принял грех на душу, так не кисни, будь твёрд, не поддавайся влиянию «ханжей-священников» и «благотворительных дам», не слушай криков из толпы, не сознавайся! Это ведь всё «пустые мечтанья» Зосимы с Паисием о грядущей замене государственного, убийственного суда судом церковным, христолюбивым и человеколюбивым. Перерастай, пока не поздно, этот театрик, этот чортов водевиль, где тебе всё ещё и пока хочется, чтоб тебя похвалили: «преступник, дескать, убийца, но какие у него великодушные чувства, брата спасти захотел и признался!» (87;15). Сыщется тот, кто послабей, помягче, понеустойчивей, порасшатанней, пойдёт защищать брата своего, принесёт себя в жертву... c'est chevaleresque*****, как подытожит один падший ангел. Иначе ж никак не достичь тебе чаемого «царства справедливости», «рая» на земле, когда уж точно и наверняка «будут все святы, и будут любить друг друга, и не будет ни богатых, ни бедных, ни возвышающихся, ни униженных, а будут все как дети божии и наступит настоящее царство Христово» (29;14). Всего-то делов – негодный старикашка, сладострастник, карамазовец «яблок обожравшийся», не младенец вовсе, ляжет жертвою в основание Вавилонской башни, пускай и «строящейся именно без бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю» (25;14). Главное – небеса-то – будут! Здесь, при нас, для нас – будут!! А Бога, а Христа – сыщем!!! Сам придёт, куда ему от нас деваться...

Да разве это не Чорт на «буди, буди», на грядущую «единую вселенскую и владычествующую церковь» (61;14), в келейке у Зосимы провозглашонную, восстал?..

Пока мы тут с тобою, Читатель, рассужденьицами увлекаемся, Иван уж чего только бедному Алёшеньке не наговорил: и про мужика с лошадёнкой, по Некрасову, и про истязуемых маленьких девочек. Вот – апофеоза, кажется: «Для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столького стоит? Да ведь весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребенка к “боженьке”. <...> Мучаю я тебя, Алешка, ты как будто не в себе. Я перестану, если хочешь» [Выделение моё. - Л.] (221;14).

Вот оно, зеркальце Алёшиных слов: «Ты говоришь с странным видом <...> точно ты в каком безумии» (217;14), - только что попрекнул он Ивана. Возвращённое ему эхом «Ты как будто не в себе», - отражение третьего из трактирных заседателей, Чорта, дьявола, сатаны, мелкого золотушного бесёнка, - называйте его как угодно, он здесь, он вошёл в «послушника», он желаем «послушником», «послушник» и вымучивает его из себя: «Ничего, я тоже хочу мучиться» [Выделение моё. - Л.] (221;14).

Иван с Чортом за пазухой идут ва-банк – история про генерала, про мать с ребёнком и породистых дорогих собак (раз уж человек тоже желает мучиться!): «... Генерала, кажется, в опеку взяли. Ну... что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка!» (221;14).

«Расстрелять! - тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой подняв взор на брата» (221;14).

«Браво! - завопил Иван в каком-то восторге, - уж коли ты сказал, значит... Ай да схимник! Так вот какой у тебя бесенок в сердечке сидит, Алешка Карамазов!» (221;14).

Сидит уж, как не сидеть.

Алексей посрамлён, он чуть не отрекается от перекошенного словечка своего, но именно – чуть: «Я сказал нелепость, но...» [Выделение моё. - Л.] (221;14).

Иван – он перебивает брата, он наконец наверху, на минутку: «Знай, послушник, что нелепости слишком нужны на земле. На нелепостях мир стоит, и без них, может быть, в нем совсем ничего бы и не произошло. Мы знаем, что знаем!» [Выделение моё. - Л.] (221;14).

Сколько презрительной насмешки в этом словечке – «послушник», сколько отрицания веры «знанием», сколько Чорта в «нелепостях»! Тот скажет ещё – после, Ивану: «Если бы на земле было всё благоразумно, то ничего бы и не произошло» (77;15). Это тоже «знание», и это знание тревожит Алёшу, его-то ему, «глупенькому послушнику», и недостаёт, он пытает Ивана: «Что ты знаешь?» (222;14). Вопросец тот ещё – прямо к Чорту, ну да разве ж лукавый когда отвечал прямо? «Я ничего не понимаю, - отвечал Иван как бы в бреду, - я и не хочу теперь ничего понимать. Я хочу оставаться при факте. Я давно решил не понимать. Если я захочу что-нибудь понимать, то тотчас же изменю факту, а я решил оставаться...» [Выделение моё. - Л.] (222;14). Иван договаривает: «при факте», Ликушин сказал бы: «при Чорте».

Алексей в отчаяньи: «Для чего ты меня испытуешь? - с надрывом горестно воскликнул Алеша» (222;14). Но каков ответ: «Ты мне дорог, я тебя упустить не хочу и не уступлю твоему Зосиме» (222;14). Иван ли это? Нет – Чорт. Чорт, который скажет ещё Ивану: «А зачем ты давеча с ним так сурово, с Алешей-то? Он милый; я пред ним за старца Зосиму виноват» (73;15). Вот он, истинный победитель в этом поединке двух братьев. Он ещё позволит Ивану подняться – до зазвёздных высей подняться, чтобы падать ему, лететь с этой горы, и уже наверняка. Иван: «Я клоп и признаю со всем принижением, что ничего не могу понять, для чего всё так устроено» (222;14). «Что мне в том, что виновных нет и что я это знаю, - мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя. И возмездие не в бесконечности где-нибудь и когда-нибудь, а здесь, уже на земле, и чтоб я его сам увидал» (222;14). «Не для того же я страдал, чтобы собой, злодействами и страданиями моими унавозить кому-то будущую гармонию» [Выделение моё. - Л.] (222;14).

Вот они – «злодейства и страдания» – каменные, мёртвые зёрна Вавилонской башни, дающие всходами скорый подвиг возмездия, но не гармонии. Возмездие это придёт – от сына к отцу, но не от слабого, мятежного и мятущегося философа Ивана, а от твёрдого бойца – обманутого, обманувшегося и наученного лгать другим. Иван лишь торит ему дорогу – светлую, точно из хрусталя, торит верой, исполненной отрицания: «Я хочу видеть своими глазами, <...> как зарезанный встанет и обнимется с убившим его. <...> На этом желании зиждутся все религии на земле, а я верую» (222;14). «О Алеша, я не богохульствую! Понимаю же я, каково должно быть сотрясение вселенной, когда всё на небе и под землею сольется в один хвалебный глас и всё живое и жившее воскликнет: “Прав ты, господи, ибо открылись пути твои!”» [Выделение моё. - Л.] (222-223;14).

Крещендо: «И если страдания детей пошли на пополнение той суммы страданий, которая необходима была для покупки истины, то я утверждаю заранее, что вся истина не стоит такой цены. <...> Есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело право простить? Не хочу гармонии, из-за любви к человечеству не хочу. Я хочу оставаться лучше со страданиями неотомщенными. Лучше уж я останусь при неотомщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и неправ. Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. И если только я честный человек, то обязан возвратить его как можно заранее. Это и делаю. Не бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю» [Выделение моё. - Л.] (223;14).

«Это бунт, - тихо и потупившись, проговорил Алеша» (223;14).

И кто осмелился утверждать, что он этого, злодейского бунта не принял?

Вместо подписи – тень Ликушина на задёрнутой недельной занавеске.

 

* Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников. В 2-х тт. М., 1964. T.II. С.170.

** См.: О.Седакова. Словарь трудных слов из богослужения: Церковнославяно-русские паронимы. М., 2008. С. 17.

*** Ганглий – анатомически обособленное скопление нервных клеток, волокон и сопровождающей их ткани; нервный узел.

**** Все цитаты по: ПСС Ф.М. Достоевского в 30-ти томах. Наука. Л., 1979.

***** c'est chevaleresque – это по-рыцарски (франц.) - слова Чорта, обращённые к Ивану (73;15).

 

 


(11 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:February 7th, 2009 01:38 pm (UTC)
(Link)
У меня два вопроса.
1. Хорошо бы попытаться понять, что имел в виду Достоевский, когда говорил, что отрицание Бога, которое дано в этих главах, он прошел сам. Как-то же надо это учесть?
2. Вы видите те черты в Алеше, которые могут вести его к убийству отца. Но нет ли тех черт, которые уже сейчас дает Достоевский, что приведут его к покаянию во втором романе?
[User Picture]
From:likushin
Date:February 10th, 2009 10:53 am (UTC)
(Link)
Многоуважаемый и многоучёный Друг, Киприан!
Всегда рад вниманию к скромному моему труду - Вашему вниманию рад особенно.
Сразу: Вы - провидец!
Почти вся 6-я часть "Убийцы" отдана вхождению "вовнутрь" Достоевского, прослеживанию пути, который вывел его к "Братьям" и их героям, собственно - "осанне". Часть эта почти дописана, через выходной, Бог даст, пойдёт первая из неё главка. Там есть вещи неожиданные, для большинства вовсе неизвестные.
Что до главного героя "Братьев", то о нём - главная и печаль. Слишком многое надо ещё высказать и выказать прежде не высказывавшегося, не выставлявшегося, чтобы уверенно возвратиться к финалу истории "Братьев Ильинских" - не с полупустыми руками, не с полуголым или наспех принаряженным тезисом.
Словом, дорожка долга, но будет пройдена.
Тут вот что: всякий текст имеет свою организацию, и всякая организация несовершенна, а организация живого, буквально на глазах пишущегося и тут же выставляющегося текста несовершенна в степени. Да и оглянуться не на кого, подглядеть негде. Работай я в ином формате, имей так называемую "целевую аудиторию", ограниченную, скажем, узеньким кружком "посвящённых", текст "Убийцы" был бы совершенно иным, иначе организованным.
Окажись на месте Ликушина другой, более подготовленный человек, он бы - и наверно - справился с этой задачкой скорее и "проще", был бы лаконичней, сдержанней, ёмче и, главное - глубже. За неимением этого "другого" Ликушину не из чего, кроме самого себя выбирать. Предмет же исследования громаден и нов.
Так что, прошу и Вас, и всех удивительных для меня читателей проявить снисходительность к недостаткам формы: я никакой литератор и совсем уже никакой литературовед, но... Разве и такие дерзоплёты и наглописцы, как я, - берущие разве "выигрышностью" темы, совсем не могут рассчитывать на некоторое к себе снисхождение?
Низкий поклон Вам, всегда с благодарностью принимаю Ваши мысли и замечания; так оно будет и впредь.
Олег
[User Picture]
From:kiprian_sh
Date:February 10th, 2009 05:41 pm (UTC)
(Link)
Благодарю за столь теплые слова обо мне. Я, честно говоря, даже смущен.
*Разве и такие дерзоплёты и наглописцы, как я, - берущие разве "выигрышностью" темы, совсем не могут рассчитывать на некоторое к себе снисхождение?*
Могут, могут :)
[User Picture]
From:likushin
Date:February 18th, 2009 11:54 am (UTC)
(Link)
От сердца отлегло.)
[User Picture]
From:znichk_a
Date:February 8th, 2009 01:46 pm (UTC)
(Link)
Ну вот, наконец-то до «братьев» дошло дело). И "бесовские знаки" - хорошо отловлены, и понятно.
Только мне кажется, что поединок-то ведь уже тут превращается в испытание. «Для чего ты меня испытуешь? <...> скажешь ли мне наконец?» А весь этот «бунт» представляется агиткой Ивана, типа как «устроиться… одним умом своим» – и рационализм с «фактиками» побеждает..
Фактик за фактиком, и сдал Алёша это «вступительное тестирование», как ЕГЭ, за что и удостоился (забегая вперед) – обучения, теории вопроса – поэмки про инквизитора, а потом и зачота по ней: «литературное воровство», что, кстати, уже не первый раз…

зы
осмелюсь, если позволишь, на ошибочку указать: по-церковнославянски произносится с "е", теплый, а не тьоплый, поэтому надобно убрать Ё, у тебя там в нескольких местах... и значение еще одно есть - красивое, «теплый» – ещё и огненный.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 10th, 2009 10:56 am (UTC)
(Link)
В ножки Вам за указание, за ошибочку: увлёкся, дурак, буквомаранием.
Что до литературного воровства, то оно, на мой взгля, предполагает некие литературные же способности. И об этом ещё будет.
Ещё и ещё раз - за Вашу бдительную помощь - в ножки!
[User Picture]
From:zolotoe_serdtse
Date:February 10th, 2009 03:40 pm (UTC)
(Link)
Приходилось слышать мнение, что в черновом автографе "Ответа Градовскому" (ПСС. Т. 26, с. 323) Достоевский рассуждает о построении Царства Божия на земле, обнаруживая, якобы, свой хилиазм. Я-то ПСС в руках не держал, вот интересно Ваше мнение на сей счет. И не может ли статься в таком случае, что Иван проговаривает некий опыт самого Д., опыт если не отрицания Бога, то, по крайней мере, опыт страстного чаяния земной справедливости? Спасибо.
[User Picture]
From:likushin
Date:February 18th, 2009 11:50 am (UTC)
(Link)
Есть такой черновик. На нём много кто много чего понавыстроил. Что до меня, то никакого хилиазма-милленаризма в Достоевском не разгляделось. А глядел пристально.
Самое интересное, на мой взгляд, что задолго (к концу жизни Достоевского - "задолго" это очень коротко, но и всё же) до появления повода писать этот черновик Достоевский вполне высказал своё отношение к хилиазму. Высказал в "Братьях", но, разумеется, "не впрямую"). Темка эта невеликая, но она запланирована в "Убийце". Так что, если наберётесь терпения, отвечу на Ваш замечательнейший вопрос "за Достоевского", но - Достоевским. Но - в "Убийце".
Ни грана хилиазма и розовощёкой краснопёрости нет в Достоевском, К. Леонтьев в своём максимализме ошибся. Ответ же нагляден и прост - предельно прост.
Дождётесь? Не хочу сдавать тему до срока - "конкурентам".
Надеюсь, не обидел.
[User Picture]
From:zolotoe_serdtse
Date:February 18th, 2009 12:09 pm (UTC)
(Link)
Что Вы, какие обиды.
Конечно, подождем.
Мне в глубине души и хотелось, чтобы ответ был "за Достоевского".
[User Picture]
From:lubitel166b
Date:February 10th, 2009 06:10 pm (UTC)
(Link)
http://www.philosophy.ru/library/dostoevsky/ros.html
думаю будет интересно ознакомиться)) тем более это Розанов!
[User Picture]
From:likushin
Date:February 18th, 2009 11:54 am (UTC)
(Link)
Конечно, интересно. Спасибо. У меня Розанов весь.

> Go to Top
LiveJournal.com