?

Log in

No account? Create an account
САНХо ПАНсА, враг НАРОДа - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

January 13th, 2013


Previous Entry Share Next Entry
08:17 pm - САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

В отличие от методов исторической филологии,

имеющей собственные задачи,

мыслящий диалог определяется другими законами.

М.Хайдеггер. Кант и проблема метафизики

7-5.

Сказано было, что дело «Санхо Пансы», мало-помалу продвигаясь, как бы само вывело к точке выяснения modusoperandi – образа действий путаника (как не-прямоходца) Ликушина. Повторяю эту «сентенцию» лишь с одной только, «прагматической», целью: принудить как бы читающую публику к безоговорочной капитуляции пред тем фактом, что, будучи – поколениями – приучаемой к малосмысленной «литературной» болтовне, она, публика наша, чуть не начисто лишилась способности чтения как приникновения к смыслам. Литература развлечения едва не в чистую победила литературу как поиск истины, как мыслящий диалог.

Пустыня более не внемлет Богу. «Звезда с звездою» перестала «говорить».

Столь низкое падение читателя на «кремнистом пути», но и, главное – сознание и признание свершившегося падения, есть, наверное, единственно возможный путь к восставанию человека из массы. Путь к проникновению «хотя бы» в энигматических Сервантеса и Достоевского – медленному, вдумчивому, кропотливому, трудному. Потому – мало что изменится от незамеченности отсутствия в тексте «простого художника» Ликушина главки с номером «6» (именно в настоящем тексте), но настоящее мiра может «полететь кверху тормашками» от непрочитанности у гения Достоевского одного какого-нибудь «паршивого» союза.

Вот такого, положим, из коды знаменитой главки «Кана Галилейская», про Алёшу: «Через три дня он вышел из монастыря, что согласовывалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему “пребывать в миру”» [Выделил. - Л.] (328; 14).

Поясню: вышел не в силу исполнения послушания (чему научают «русские критики»), но по своим, утаённым ото всех воле и необходимости, что лишь случаем «согласовалось» с «второстепенным» словом Зосимы. От мёртвых гробов монастыря, «умершего» с смертью «последнего старца», вышел страшный (страшнее Гоголевского) прекрасный «ликом» мертвец, с троицей мёртвых отцов в душе и на совести: отца плотского, им убитого, отца духовного, им преданного, Отца Небесного, им отринутого. Да на этом союзе целое рода сего выходца смертно, в ужасновении, содрогнулось. Потому – вышел без-честно мертвый, чтобы покарать и убить «всех во всём и за всех виноватых».

Ну, не апогей ли «смердяковщины» – читательски, душой и сердцем, самим молиться на этакую прелесть и других – малых – в бездну подталкивать?..

***

Или другое, но всё то же... Вот, положим, цитировался в настоящем рассуждении один важный для понимания «смердяковщины» момент, именно, что когда Иван и Смердяков сошлись, они «говорили и о философских вопросах и даже о том, почему светил свет в первый день, когда солнце, луна и звезды устроены были лишь на четвертый день, и как это понимать следует; но Иван Федорович скоро убедился, что дело вовсе не в солнце, луне и звездах, что солнце, луна и звезды предмет хотя и любопытный, но для Смердякова совершенно третьестепенный, и что ему надо чего-то совсем другого» [Выделил. - Л.] (242-243; 14). Вроде, «всё» ясно, и дело сводится к «необъятному самолюбию» Смердякова, к его обиде «на всех», и вдруг рассказчик романного текста (у меня в «Убийце» он назван г-ном Рассказчиком), допускает едва заметную оговорку: «так или этак», говорит он, в смысле – «было на самом деле», но...

И что же в этом, вдруг подвисшем на дихотомии безответствования «но»? Факт: Иван и Смердяков обсуждают сотворение мiра, толкуют Писание. Различны ли эти толкования, г-н Рассказчик умалчивает; более того – он не вполне уверен, что Смердякову «надо чего-то совсем другого», он явно указывает на свою неуверенность в точности известия. Вполне может статься, что г-н Рассказчик интересант в этом случае (а он явно интересант), что за «оскорблённым и необъятным самолюбием» кроется не обличающее мнение самого г-на Рассказчика, а мнение некоего третьего, или «шестого» лица, что вполне возможно и иное разрешение искания (и характера) Смердякова, именно: дело Смердякова одновременно и в «оскорблённом самолюбии», и в «в солнце, луне и звездах», точь-в-точь по предложенной для Смердякова-созерцателя формуле (дом спалить и в Иерусалим пойти), «и то и другое разом».

Вселенная возникает из незамеченного в фигурке Смердякова, и в ней – Бог и Сатана, «поле битвы», которое есть «красота», та самая, может быть, которая, по князю Мышкину, «спасёт мiр». О ужас – в Смердякове!..

«Широкий» читатель проглатывает лукавую оговорку г-на Рассказчика, даже не заметив её наличия в тексте, проглатывает мелкую кроху детальки, спеша в догонках за огромным сюжета, и, оказывается, пропускает важное, без понимания чего не только «смердяковщины», а и «карамазовщины», а и целого романа не понять. Потому – эта оговорка, она тот же союз или предлог, и таких оговорок-союзов-предлогов в тексте довольно, и эти оговорки-союзы-предлоги выдают, как минимум, неполноту знания рассказывающего персонажа, как максимум – недостоверность его.

Но не замечать, не прочитывать такое – это как простецки верить заведомому лжецу, или, что то же самое – радостно обманываться мнимой прямотою авторской интенции.*

Тьмы истин нам дороже нас возвышающий обман... Пушкин.

***

Лессинг писал, что люди, исповедующие критическое мышление, сами по себе есть проблема; не столько, наверное, для самих себя («внутри» себя), сколько в глазах изумлённо и не без возмущения взирающего на них «общества»: «всюду, куда они направляют свое внимание, шатаются основания самых известных истин».

Достоевский расшатал и обрушил столь обширное число прежде казавшихся незыблемыми «истин», что достало бы на легион ветхозаветных Самсонов. Но явились, поколение за поколением, «новые» и «новейшие» люди, пресловутые «русские критики», и принялись с тяготою обречонного упорству муравейника, восстанавливать Достоевским обрушенное, лепить бидонвилли на руину прекрасных в своём запустении колоннад. Одни затвердили, что Достоевский не изменил идеалам «христианского социализма», другие поволокли его на суд «социализма» антихристианского, третьи наклепали в Гороховой улице жестяных, самоварного золотца, нимбиков и побежали по мiру балаганчиком самобичующихся извращенцев... **

И первые, и вторые, и третьи (и многие иные за этими) так и не смогли догадаться, что все они, вместе и неразрывно, как мелкие и мельчайшие части и частички всечеловеческого целого (непременно вместе и «на фоне» великолепных руин и бидонвилльных их «гнёзд»), и есть «красота». О! они согласились между собой, что Достоевский, «конечно же», - философ, что он философ Сократовской школы, что он спровоцировал «полифонию», как Сократ провоцировал площадной диалог (диалог «с самим собой», но в то же время и с «другим собой»); они признали, что «злой колдун» и «добрый волшебник» Достоевский устроил им из своей жизни некий «перформанс», насвистывая на своей таинственной дудочке (как на пиру посреди чумы) ноту за нотой, руладу за руладой, фигуру за фигурой – последовательно, по вдохновению, но и подчиняясь «закону прекрасного», и сама «технология» писания-«высвистывания»-публикования этих миражей была именно «сократической», философской, отражала «закон последовательного образа мыслей»...

И конечно же, все эти поколения «новых» и «новейших» людей ждали и продолжают по сей день ожидать от Достоевского неких – обязательных! – односложных и непротиворечивых ответов; искали и продолжают искать сокровенного, точно Атлантида или град Китеж (или Гомерова Троя), здания новых и новейших, и уже «непреходящих» истин, утаённого Достоевским во глубине своих текстов, точно «во глубине Сибирских руд», но доступного открытию, как откровению...

Они позабыли, кажется (каждую свою секунду помня, - забыли), что Достоевский, ещё периода заграничных своих, горестных мытарств (с прятками от долгов, с безумством игры на рулетке, с любовями и безденежьем, с безвозвратными авансами и отложенными замыслами, с «смердяковщиной») сформуловал на одном из писем «закон», по которому он жил и с которым вышел из пределов мiра сего: «подобрать в улице» (или, что то же – в газетной заметке) мысль, идею – это как найти алмаз, и это дело, если угодно, философа; но огранить этот алмаз, превратить его в завораживающий публику бриллиант – работа иного порядка, иного существа – художника. Они, философ и художник, алмаз и бриллиант, в случае великого художника, «Гомера», неразъединимы, они непременно «и то и другое разом», с одним только малым «но»...

Художник (который «Гомер») не обязан, в отличие от философа, давать однозначных ответов – ни годными, ни негодными средствами, художник не должен научать разрешению силлогизмов, художник выше философа (пусть философ этот «тысячу раз» Сократ) на невыразимо малую величину, имя которой – свобода. Та самая свобода, которую принёс в одну из «беднейших» местностей мiра сего Он, - говоривший всё больше притчами, допускавшими толкования, исполненными «темноты» и «тайны» для «каких-нибудь темных, темных и нехитрых существ» (326; 14), отразившими Его, точно материя убруса, точно гладь воды, населённой и краснопёрыми рыбами, и омерзительными гадами, и левиафанами, и стадами самоутопленных свинобесов, рвущихся, по той же, неволящей их и всех вообще, Двусветно, свободе – на свет единственной и единящей и искупающей всё и вся Красоты.

***

Читавшие Сервантова «Дон Кишота» должны помнить, что финалом романа подана умиляющая публику пьета. Сервантес выдал на коде романа мощное, насмерть раздвоивающее сознание читателя крещендо. В самых общих и лапидарно выраженных чертах, смысл его таков: «В “Дон Кихоте” в России увидели не просто гениальную книгу, но притчу о человеческом предназначении, а в его герое – пророка или лжепророка, миф о котором может служить ключом к событиям русской интеллектуальной и общественной жизни» [Выделил. - Л.] (622; I)***.

Выводя «академическую» дилемму на высший градус (но и помня о свободе ответственного суждения), можно сказать и так, что это «притча о Христе или Анти-Христе», о «Богочеловеке или Человекобоге». Однако вернее всё же, кажется, будет снять мнимо раздвоивающее Кишотов образ «или», потому здесь наличествует именно «Достоевский» случай, когда в одном выражено «и то и другое разом», и они, эти «то и другое», до совершенного (в силу архетипического) неразделимы. Более того – Сервантес усилил пропозицию «тёмной» притчи, слив себя с своим персонажем в единое, по видимости, целое.**** Как Достоевский, уловив мысль Сервантеса, почти до неразделимого, по видимости, слил себя с г-ном Рассказчиком «Братьев Карамазовых», с «Автором» романа (в сознании «широкого» читателя именно так оно, сплошь и рядом, воспроизводится).

Что есть «и то и другое разом», беря вместе Жизнь и Литературу? Это Автор и Общество, это Герой и Читатель, это Действительность и Вымысел... Это трагедия и комедия, подвиг и злодейство, храбрость и трусость, род и безродье, честь и без-честье, это «проклятые вопросы» и пытка ответа на них. Это восхищение великими силами человечества (и новых поколений в нём), с разочарованием на трате этих сил в ничтожное, иллюзорное, почти всегда и почти «всё время» не то. Всем этим вместе и особенно последним, как современным, как очию видимым, жил Достоевский. Жил, сокрушался и искал – мучительно – исхода из змеевидной череды всё сжимающихся, всё сдавливающих колец-кругов. Он был именно «жестоким талантом», ещё более жестоким, чем ближайший к нему в этом «измерении» Сервантес. Он и исход-разрешение из «Дантовых» бездн увидел, точно в кошмарном сне, в пророчестве Откровения; в событии Апокалипсиса, безусловно, жутчайшем для человеческого сознания, Достоевский заискал «спасения деток наших». Но ведь это, кажется, апогей возможного по формуле «и то и другое разом»!

Да у кого язык повернётся этакое повторить? Разве у совершенно заскорузшего в своей пустынной неотмiрности монаха. Глаза гнойно слезящиеся проглядевшего на поджидании обоих разом: Анти-Христа и Христа.

Философ и художник в Достоевском соединились – на чём? – на «русской» вере, которая, «оказалось», есть единственно возможный алмаз-бриллиант. Как ни странно, много позднее Достоевского, в самый разгар сокрушившего «страну святых чудес» чудовищнейшего пожара, истинность единственно возможного (как реальность) вывода-исхода подтвердил один из Немцев, философ: «Поворот, превращающий опасность в спасение, совершится вдруг. При этом повороте внезапно высветлится свет бытийной сути. Внезапное просветление есть молниеносная озаренность. Она являет себя в принесенной и явленной ею прозрачности. Когда при повороте опасности молниеносно озарится истина бытия, высветится существо бытия. Тогда возвратится истина бытийной сути».*****

Сам факт такой высоты-глубины и накала сознания есть одна из главнейших примет (повторюсь: о, ужас!) «смердяковщины».

***

Вернусь: финалом «Дон Кишота» Сервантес выставил картину пьеты, в её, пьеты, развитии – от предсмертья с «посмертной запиской» завещания, через «преображение», до испускания духа «последним рыцарем» человечества. Всё – на слезах собравшихся «у тела». Именно: герой ещё жив, но Дон Кишот в нём почил; дух изошед из него ещё при жизни. Пьета над «мёртвым трупом» доживающего последние страницы и строчки персонажа что есть, как не пародийное подражание? Невероятной дерзости, при данностях Испанской действительности конца XVI – начала XVII века, исполнен этот балаганно-марионетковый «пастиш».

Да, Дон Кишот обратился в «Алонсо Кихано Доброго» (чем не «святой король», «царь царства не от мiра сего»?), и этот-то Алонсо, «среди сетований и рыданий всех окружающих, испустил дух, иначе сказать – умер» (403, II). «Увидев это, священник попросил писца дать ему свидетельство, что Алонсо Кихано Добрый, называемый обычно Дон Кихотом Ламанчским, расстался с земной жизнью и умер естественной смертью: свидетельство это он хотел получить, чтобы помешать всякому другому сочинителю, кроме Сида Ахмета, ложно воскресить Дон Кихота и без конца писать истории его подвигов» [Выделил. - Л.] (403, II). Нечто в этом отрывке заставляет думать, что М.Булгаков именно из него вывел своего Левия Матвея, который, конечно же, самозванец, сравнительно с «правоверным» (как minimum, для священника) Сидом Ахметом Бененхали.

И – крещендо пародийной издёвки: «Писец, при этом присутствовавший, заметил, что ни в одном рыцарском романе он не читал, чтобы какой-нибудь странствующий рыцарь умирал в своей постели так спокойно и так по-христиански, как Дон Кихот» [Выделил. - Л.] (403, II).

По Чорту Иван-Карамазовского кошмара, это и есть «дьяволов водевиль». По Бахтину, несомненно – «карнавальная стихия» превесело беснующейся «страны святых чудес». Вот так, как, на слезе, беснуется верный Санхо (народное альтер эго самозванно родовитого сеньора), умоляя Дон Кишота не умирать – не умирать, как отречься от «титула» Алонсо Кихано Доброго: «Потому что величайшее безумие, которое может сделать человек, это – умереть так, ни с того ни с сего, когда его никто не убивал и никто не изводил, кроме разве одной тоски. Прошу вас, не предавайтесь безделью, а встаньте с постели и пойдем бродить по полям, одевшись пастухами, как было у нас решено; может быть, за каким-нибудь кустом мы найдем расколдованную сеньору донью Дульсинею, - и тогда нам не останется желать ничего на свете. А если вы умираете от печали, что вас победили, то свалите вину на меня: скажите, что вас вышибли из седла потому, что я плохо подтянул подпругу Росинанта; и к тому же ваша милость сама читала в своих рыцарских книгах, какая это обыкновенная вещь, что один рыцарь вышибает другого из седла: побежденный сегодня – завтра сам оказывается победителем» [Выделил. - Л.] (402, II).

Эта, последняя реплика бывшего (и как бы оруженосного) слуги «двух господ» сама по себе есть шедевр теургийного заклинания, и не вина простяка Санхо, что по слову его не сбылось, не случилось исцеления от величайшего из безумий – смерти «ни с того ни с сего». Вера Санхо терпит катастрофу от его, Санхо, знания. Санхо различает «лики» своего «божества», своего «господа». Пред ним «мёртвый труп» Дон Кишота в образе ещё живого, по видимости, Алонсо Кихано Доброго; пред ним «побеждённый», а он взывает к «победителю» (или наоборот – не суть, кажется, важно). Санхо пытается возвести здание своей «теодицеи»******, принося неприемлемую для «божества» жертву: «свалите вину на меня».

Именно – «теодицеи», как вид тропа, как метафоры, рулят мiром человеков. Теодицеи, где знание, логика, рассудок изощряются в тщете «восполнить» в человеке недостаток «слепой» Веры. Не отыскивая в себе отваги принять (именно на веру!) «и то и другое разом», человек отчаивается на дерзновение «смердяковщины», ища «восполнить» негодными человеческими средствами и силёнками в восполнении не нуждающееся. Тщета эта суть один из камней Вавилонской башни, «вечного» долгостроя, мощнейшая тень которого накрепко соединила пределы Испании Сервантеса с пределами России Достоевского.

***

Из пределов «страны святых чудес» XVI века донесена – бумагой, чернилами, неизбываемым человечьим любопытством – пара строчек:

Если мёртвый приходит к живым – он приходит с улыбкой,

Мёртвый может быть добр – даже добрее живых.*******

Лукаво утверждённое (через, главным образом, «Житие» Зосимы) «теодицейное» Алёшино заклинание «все за всех виноваты» вышло (вполне вероятно) из «жертвы» Санхо Пансы («свалите вину на меня») и вонзилось в предсмертные три свидания Смердякова с «прежним смелым человеком» Иваном – точно чорный гвоздь в стенку белой избы, с подвешенной на том гвозде суицидальной петлёю. Порою мне кажется, что это не Смердяков висит на чорном гвозде, а перо «премудрого Сида Ахмета Бененхали», обращаясь к которому сей великий выдумщик-фантом начертал: «Здесь, на этом крючке и медной проволоке, ты будешь висеть, о мое перо, не знаю, хорошо или плохо очиненное. Ты проживешь на ней долгие века, если только какие-нибудь наглые и подлые историки не снимут тебя, чтобы осквернить...» (404, II).

Безумен Дон Кишот, безумен Алонсо Кихано Добрый, безумен Санхо, зовущий незнамо кого из двоих господ своих в безумную пастораль «Золотого века». Все трое они мертвы, потому без первого жизни во втором и третьем не остаётся – даже на каплю чернил. Безумны Смердяков и Иван, безумны смертью «ни с того ни с сего», когда их «никто не убивал и никто не изводил, кроме разве одной тоски». Они оба «мёртвые трупы»: Смердяков «приговорён» врачами, ещё с ночи катастрофы, и «чудом» остаётся жив, но это уже не прежний Смердяков, а другой, внешне и внутренне «преобразившийся»; Иван «видит видения, что встречает уже умерших людей» (142; 15); Верховцева «убеждена, что он [Иван. - Л.] умрет» (185; 15). Алёша в речи «над камушком» твердит, что Иван «лежит при смерти» (195; 15); Смердяков объявляет Ивану, что он, Иван, уже не тот, уже не «прежний смелый человек-с», что он, Иван, уже не «король и рыцарь мiра сего», а пародия на Алонсо Кихано Доброго...

Влезши в шкуру «наглых и подлых историков», напомню, что во второе свидание Смердяков говорит Ивану, о Мите (но и об Алёше тоже), что «они на меня свалить желают» (47; 15). В это же свидание Смердяков винит Ивана в желании убить отца, а Иван, встречно, - Смердякова: «Это ты его убил!» (52; 15). Это действительно «тоска», потому оба желали одного и оба желают «свалить» на другого. И вдруг, в третье свидание, Смердяков «валит вину на себя», но как! «С глазу на глаз сидим, чего бы, кажется, друг-то друга морочить, комедь играть? Али всё еще свалить на одного меня хотите, мне же в глаза? Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным...» [Выделил. - Л.] (59; 15).

Смердяков, тщетно пытавшийся «испытать» господина своего Ивана (как воскресить в Алонсо Кихано Добром Дон Кишота), сознавши наконец тщету этой пытки, выбрел, в третьем свидании, к пустоте единственно возможного исхода из «комедии дьяволова водевиля»: «Истребляю свою жизнь своею собственною волей и охотой, чтобы никого не винить» [Выделил. - Л.] (85; 15).

Смердяков сбежал – из страшнейшей казни, в «легчайшую». Потому, самую малость подправляя «анахронистического попутчика» А.Ремизова, хорошо и самое время-место сказать, что «нет казни больше, чем винить» (в оригинале: «чем судить»). Кроме одной, как необходимого исключения: большей казни винить дана казнь не винить себя (здесь: как раскаиваться). Ведь не винить себя – это как не прочесть «паршивого» союза, как отказаться от великой и таинственной малости, имя которой – Свобода.

Но об этом, как о кое-чём ином в «смердяковщине», - Бог даст, - через неделю.

* При этом, однако, хорошо помнить язвительное замечание М.Гаспарова: «Актуализация второстепенных значений слова, по Тынянову, - это всё равно что читать книгу, при каждом слове вспоминая весь набор его значений из толкового словаря. Приблизительно так работают искатели подтекстов. А ещё более современные вместо толкового словаря смотрят в “Мифы народов мира”». - М.Л. Гаспаров. Записки и выписки. М., 2008. С. 10.

** Ср., например, с тем, как Санхо пытался «наставить на путь истинный» своего сеньора, говоря ему, что им обоим «нужно сделаться святыми», что пример «недавно канонизированных» двух «босоногих монахов» свидетельствует о том, что святые находятся «в большем почёте, чем меч Роланда», что «куда выгоднее быть смиренным монахом какого угодно ордена, чем отважным странствующим рыцарем», что «две дюжины плетей при самобичевании угоднее Богу, чем две тысячи ударов копьём всё равно против кого – великанов ли, чудовищ или андриаков», что, наконец, «на небе больше монахов, чем странствующих рыцарей» (55. II).

На что Дон Кишот простецки отвечает простяку Санхо: «А это потому, что монахов больше, чем рыцарей», и лишь немногие из последних «заслуживают имя рыцарей» (55. II).

*** В.Е. Багно. «Дон Кихот» как явление литературной жизни России. // Мигель де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. М.: Наука. 2003.

**** «Без продуманной диспозиции такая <...> книга не могла быть издана на родине Сервантеса. <...> После сногсшибательного успеха Первой части Сервантес в заключительной главе Второй (когда его герой «образумился» и, исповедовшись, умер) рассказал о своем внутреннем единстве с героем. Конечно – «сверхэзоповским» языком, только посредством удвоенной метафоры: от имени пера мифического, бестелесного, т.е. безответственного арабского «автора» - Сида Ахмета Бененхели. Так как по-испански «перо» (“la pluma”) женского рода, то приходилось буквально писать следующее: «не для меня одного» (архибуквально: «для меня одной – “Para mí sola”) родился Дон Кихот, как я – для него; ему дано действовать, мне – описывать. Вдвоем с ним мы составляем одно целое…» (Вторая часть, гл. LXXIV)». - Н.И. Балашов. Двунеуязвимость Дон Кихота. // Мигель де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. М., Наука. 2003. Т. I. С. 533.

См. также перемену «авторов» романа о Дон Кишоте, случившуюся в сцене поединка с бискайцем, и вместе с тем – феноменальное бытие одного романа в другом, вместе с их «авторами».

***** М. Хайдеггер. Поворот. // М. Хайдеггер. Время и бытие. СПб., 2007. С. 354-355.

****** «Теодицеи опираются на аргумент, состоящий в том, что если вы посмотрите на целое, то вы увидите, что частное, по поводу которого вы жалуетесь, является его неотъемлемой частью и, как таковое, оправдано в своем существовании». - Х.Арендт. Лекции по политической философии Канта // Х.Арендт. Лекции по политической философии Канта. Спб.: Наука, 2012. С. 57.

******* Триций Апинат. Цит. по: М.Л. Гаспаров. Записки и выписки. М., 2008. С. 63.


(11 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:sadovnica
Date:January 13th, 2013 08:11 pm (UTC)
(Link)
Сознаюсь честно, весь этот текст всерьёз мне сейчас не по зубам. Но сразу и живо откоикается про Алёшу, да. А про Сервантеса буду читать, когда прочитаю роман. В любом случае время от времени мне хочется сказать Вам спасибо, вот Старо-новогодняя ночь, по-моему, для этого походит. Спасибо!
[User Picture]
From:likushin
Date:January 13th, 2013 08:30 pm (UTC)
(Link)
Да, с очередным Новым годом Вас. )
[User Picture]
From:sadovnica
Date:March 25th, 2013 06:07 pm (UTC)
(Link)
Дочитала "Братьев", но на обсуждение с Вами не тяну. Я бы только рискнула спросить Вас, почему Алёша повинен в смерти отца? Про старца и отношение к нему - понятно(хотя я бы тут делала скидку на возраст всё-таки), а отец-то почему?
И поделитесь, пожалуйста, своими критериями жизни-смерти. Почему у Вас Смердякв живее всех живых, а Алёша - труп? Я имею в виду именно общие основания суждения, например, способность мучаться или что в данном случае?

Edited at 2013-03-28 08:53 am (UTC)
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:January 13th, 2013 08:32 pm (UTC)
(Link)
Проникновение в смыслы бывает и при незамечании, полном, частичном, деталей. Кто-кто в целом видит целое. Можно "знать", не зная.
[User Picture]
From:likushin
Date:January 13th, 2013 08:52 pm (UTC)
(Link)
Бывает. На белом свете и не такое бывает. Но это сущая редкость, согласитесь.
С праздником Вас. )
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:January 13th, 2013 08:56 pm (UTC)
(Link)
Как и способность всё видеть-замечать-понимать.
С праздником. :)
[User Picture]
From:likushin
Date:January 13th, 2013 09:19 pm (UTC)
(Link)
Знаете, а я помню про "Вашего" святого-женоубийцу. Он, наверное, выйдет в продолжении этого опыта. Поклон Вам за него. )
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:January 13th, 2013 09:22 pm (UTC)
(Link)
С миру по нитке... )
[User Picture]
From:likushin
Date:January 13th, 2013 09:24 pm (UTC)
(Link)
... бесштанному портки.
[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:January 13th, 2013 09:25 pm (UTC)
(Link)
Кому портки, кому рубаха. )
[User Picture]
From:likushin
Date:January 13th, 2013 09:30 pm (UTC)
(Link)
Последний - явно человек с Бассейной. )

> Go to Top
LiveJournal.com