?

Log in

No account? Create an account
САНХо ПАНсА, враг НАРОДа - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

December 24th, 2012


Previous Entry Share Next Entry
05:50 pm - САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

Omnia quae loquitur populis iste, conjuratio est. -

Всякое слово этого народа есть заговор (лат.).*

7-2.

Виктор Шкловский – на съезде писателей в 1934 году: «Я сегодня чувствую, как разгорается съезд, и, я думаю, мы должны чувствовать, что если бы сюда пришёл Фёдор Михайлович, то мы могли бы судить его как наследники человечества, как люди, которые судят изменника, как люди, которые сегодня отвечают за будущее мира. Ф.М. Достоевского нельзя понять вне революции и нельзя понять иначе, как изменника».**

Господи! какой уж тут «Гомер»? Эти «наследники», явись к ним на «съезд писателей» певец царей и царств Гомер, разгоревшись ответственностью и не стесняясь ветхостью лет слепого старика, расстреляли и распяли и сожгли б его, не помедлили. А ведь «метафорист» Шкловский (можно обернуть дело «всего лишь» метафорой), в ряду равновесных и равновеликих фигур, - «светоч» и, значит, «нравственный ориентир» прошлой советской и нынешней, post-советской (зомби-ублюдочной, по «жизни после жизни») интеллигенции. Повторюсь, - метафора рулит мiром...

Хороша, впрочем, и противная сторона, «наследовавшая» Достоевскому, очию увидевшая и ужаснувшаяся началу интеллектуально выдуманной, интеллигентно спровоцированной и умело, с «идейно чистыми ручками» сотворяемой антропофагической мерзости: «Пока не передавят интеллигенцию – России нельзя жить. Ее надо просто передавить. Убить».***

Чорт, которому «ничто человеческое не чуждо» (74; 15), - 24-летнему «Гомеру» Ивану, пересказывая поэму «Геологический переворот» (Иванова авторства): «Там новые люди, - решил ты еще прошлою весной, сюда собираясь, - они полагают разрушить всё и начать с антропофагии. Глупцы, меня не спросились! По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о боге, вот с чего надо приняться за дело! С этого, с этого надобно начинать – о слепцы, ничего не понимающие! Раз человечество отречется поголовно от бога (а я верю, что этот период – параллель геологическим периодам – совершится), то само собою, без антропофагии, падет всё прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит всё новое» (83; 15).

***

Почти «отдельночеловеческий» гений Иван решил обойтись без «злодейства»: отмени Бога, и сию же минуту «наступит всё новое», «лань ляжет подле льва и <...> зарезанный встанет и обнимется с убившим его» (222; 14). Одно но: в отсутствие Бога некому будет Ивана воскресить, разве «общедельному» Фёдорову вместе с братом Алёшей, «полусмеясь, полу в восторге» (197; 15) отвечающим на подобные вопросы.

Так, иллюзорно, но неоспориваемо (в предложенных рамках), решается Иваном Карамазовым первый из «проклятых вопросов» русской литературы: «гений и злодейство – / Две вещи несовместные. Не правда ль?». Потому – из человеческой жизни устраняется (безубийственно и, в общем-то, без-больно) главная причина зла, именуемая «Богом», отказавшая, во время оно, человеку в теургийной власти над собой, в повседневной нескончаемости (и «научной» повторимости) чуда. «Отказавшийся» стать вещью (главной, может быть, из вещей) Бог выбрасывается «на свалку истории». Прошлой и окончившейся истории. Время рода прешло, в мечте-поэме Ивана, прешло без-больно и безубийственно. С одной только малой, «невещественной» жертвой. Но Бог ведь – не человечье дитё? Нет, разумеется, он даже не Моцарт!

Остро ощущавший своё идейное и художническое одиночество (нет – отдельночеловечество!) Достоевский не с бухты-барахты «вцепился» в Пушкина, родного-близкого не столько, может быть, «народностью» (об этом Достоевский и для себя, и для Пушкина может только мечтать), но дерзостью постановки «проклятых вопросов». Вопросов, берущихся «из ниоткуда», потому – их «нигде», т. е. в литературной традиции, нет. Однако сам факт, что в литературе начинают ставиться «проклятые вопросы», говорит об их присутствии в живой жизни, о том, что художник – великий художник – взял эти вопросы «из улицы» (как подобрал оторвавшуюся с мундира Макара Девушкина пуговицу), однако отвечать на них ему придётся не из «Макара» – «из себя», как из тех мест, «куда Макар телят не гонял».

Из себя, потому более ответа взять неоткуда.

Но и, вместе с тем, если «смердяковщина» есть не постановка «проклятых вопросов» (их ставит гений-«Гомер»), но самонадеянная попытка дать на эти вопросы негодный ответ, негодными средствами, само собою выскакивает (как чортик из табакерки) тенька разрешения поставленной и всё ещё не нашедшей решения задачки: только ставший на кафедру учитель отрицает первого и единственного своего ученика, Смердякова; отчего так?

***

Юный мыслитель Иван, чей ум, за время обучения в Московском университете, окреп и утвердился в сознании своего «достоинства» и превосходства (над прочими, близкими, «окружающими» умами), натренировавшись в «мышлении об общем», нáчал (из эмпиреев чистой философии) «пробиваться в люди» и скоро, трудами своими, достиг искомого, «бегая по редакциям газет и доставляя статейки в десять строчек об уличных происшествиях, за подписью “Очевидец” <...> и в последние свои годы в университете стал печатать весьма талантливые разборы книг на разные специальные темы, так что даже стал в литературных кружках известен» (15-16; 14).

Достоевский тонко и точно выстраивает образ молодого философа, захваченного на переходе из стадии «мышления об общем» к «мышлению о частном», которое есть «суждение». **** «Мышление о частном» – это «статейки в десять строчек об уличных происшествиях». Подпись «Очевидец» – знак того, что «замысливший о частном» философ не только встраивает это «частное» в уже выстроенную им систему неких «общих понятий» («картину Божиего мiра»), но и, во всяком из увиденных и описанных десятью строчками «частных случаев» вынужден выносить суждение, т. е. «вершить суд». Свой, личный, ответственный, но не выносимый на люди суд (в десяти строчках из-уличного репортажа такое не мыслимо, да и вообще находится вне рамок жанра). Здесь, в этой точке рассказа, начинается трагедия Ивана, привыкающего прятать своё лицо под маской, под набором масок, постепенно обживающегося в диаволовой игре.

Философ-газетчик, мыслитель-репортёр – это, я вам скажу, оксюморон куда больший «Гоголя-Смердякова»*****, это прямо подрывной силы оксюморонище, способный, по заряду своему, по смертоносному, разрушительному потенциалу разом прикончить все «вифлиофики»-Римы и все «вавилоны» мiра сего. Довольно «птицу»-тройку позаимствованных у Пушкинского Фауста словечек небрежно бросить – на «карту мiра»:

- Мне скучно, бес!..

Но в том-то и дело, хорошие не мои, что Иван Карамазов не Фауст. Иван и Фауст (Гётев, прежде всего) взаимно нерелевантны.****** Иван «больший-меньший» Фауста, он – другой.

Прежде всего, Иван, категорически – не деятель. Мало-помалу обезумевающего философа Ивана Карамазова хорошо и правильно будет увидеть-понять из следующего: «Мышление имеет дело с невидимым, с репрезентациями отсутствующих вещей; суждение всегда было занято частным, подручными вещами. Но эти две способности взаимно соотносятся примерно так же, как сознание и совесть» [Выделил. - Л.]. *******

Образ Ивана есть колоссальнейшая – и фигура, и, одновременно, удача Достоевского. Без понимания этого образа пробиться к пониманию «персонально» взятого Смердякова и, в целом, «смердяковщины» (а с этим и к пониманию нашей прошлой и теперешней и только вызревающей через нас жизни) невозможно-с.

**

Но и Смердяков, «в пару» Ивану, - не деятель (узко-сюжетно – не убийца). Не деятель, однако, при этом, совершенно, до абсолютного, противный Ивану.

«Беспокойный умом» Смердяков внутренне движется (и вместе с тем развитие Достоевским образа Смердякова, по сюжету, продвигается) в ином (сравнительно с Иваном) направлении, именно – от частного к общему, от суждения к мышлению, от случая-феномена к встраиванию его «в общее понятие», с неизбежной при этом «репрезентацией отсутствующих вещей». И, поскольку в Смердякове случай из начала без-совестен, без-честен, без-человечен, то и «общее понятие» (как картина мiра) выходит, итогом, без-Божной.

Что есть Смердяков в этом смысле?..

Кошку можно, «осудив», удавить, а после поиграть над её трупиком в «отпевание», как «прощение»; Бог за первое и за второе не наказал (немедля), значит – «Бога нет». Явился «отчим» – баринов слуга Григорий, застал за потаённой игрой, больно высек розгой: плох и жесток Григорий? - плох и жесток, значит – все плохи и жестоки. В «Священной истории» прочитано, что «солнца, луны и звёзд четыре дня не было, а свет – был»; плохой и жестокий Григорий ответить и разъяснить парадокс не может, по глупости своей, и снова бьёт; значит – никто не может ответить, все лгут и прячут ложь и глупость свою, весь мiр лжив и глуп и драчлив. Барин отворяет запертую на ключ «вифлиофику» (за чтением книг из которой никто его не видел), предлагает прочесть будто бы смешные «Вечера» и будто бы умную «Историю» Смарагдова, а с тем и стать «библиотекарем»; «Вечера» оказываются «не смешны», «История» – «скучна», недовольный барин отпертый книжный шкап снова запирает; значит – никто не читает, ни «смешного», ни «скучного», а все только «друг перед другом кривляются» (слова Ивана на суде), «делают вид», будто литература и наука (и религия) для чего-то им нужны; но на самом-то деле – вся литература и вся наука (и вся религия) «скучны», «глупы», «обманны», все книжные шкапы заперты, ничего этого человеку не нужно, и никакого вкуса – ни в сладком, ни в остром, ни в пресном – нет; так как здесь не брезговать подсовываемым тебе, будто бы вкусным, варевом, которое и есть «жизнь»? Да разве ж в нём не сплошь «тараканы с мухами»!..

Иван и Смердяков – точно два поезда, несущиеся одной колеёй во встречных направлениях: поезда «одинаковы», на одной «фабрике с крючьями» изготовлены, однако векторы их движения противны один другому. В некоторой точке поезда эти сходятся – на миг катастрофы.

***

Бремя гениального художника и мыслителя, «Ивана Карамазова», «Гомера», - видеть и формуловать «проклятые вопросы», видеть их там, куда все глядят и ни хрена различить не могут; свобода великого художника – в том, чтобы давать на эти вопросы ответ, ответ «из себя» (больше «неоткуда»), вопреки тем «очевидным», из «среды» и «из жизни» взятым quasi-ответам, какие дадут десятки и сотни и тысячи, может быть, художников «простых». Парадокс в том, что в ответах «простых» художников ответа нет, в этом их «проклятье». Мы живём, увы, в эпоху проклятых ответов. Но, уверен, в канун новейшей эпохи новейших – гениальных и вновь «проклятых» вопросов.

Угроза прекращения человека (вовсе без антропофагии) вынуждает к выработке и постановке таких вопросов. Эта угроза есть главный, может быть, из плодов всемiрно розлитой «смердяковщины». «Смердяковщины», которая есть несвобода суждения (суждение в силу «закона»), или – суждение негодными средствами, имитация ответствования, как трусость. В конечной точке, такая – без страсти и без страха: «Истребляю свою жизнь своею собственною волей и охотой, чтобы никого не винить» (85; 15).

Иван не есть, по метафоре, «Гомер», ставший. Иван – «отдельночеловек Гомер» в его становлении, он – «Гомер» в потенции, в возможности, по дарованиям и устремлённости воли, достичь Небес – философии, литературы, целого мiра. Небес, как Бога. В этом смысл благословения, отданного старцем Зосимой Ивану и его страданию (ибо что этот путь, как не страдание?).

На пути Ивана «к себе» – нажитые к моменту «хождения в народ» личины-маски, как выражения опаски и даже страха перед законно ожидаемым осуждением-отвращением со стороны хранителей «общепризнанного», «очевидного», «оценённого» и «ценимого». На пути Ивана к себе – «честь рода», олицетворяемая, прежде всего, бесчестным отцом. Умница Иван знает, что на этом пути необходимо сделать выбор (как перейти от «общего» мышления к конкретному «суждению» и суду в нём), именно: «гений» или «злодейство», которое, несомненно, отказ от чести, в котором властвуют-кривляются «практический ум» и навеки сдавленный-зажатый в себе «подлец». Беда Ивана (как кандидата в «Гомеры») в том, что он «Очевидец», и слепота как избыток духа, как «незрячесть» к «общепризнанному», «очевидному», к тому, что составляет опору «крепко стоящего на ногах», овеществляющего всё и вся человечества, до ничтожного в нём недостаточна. Она, слепота как избыток духа, в нём, безусловно, есь, но она только в зародыше, она – начало человека, начало «квадриллиона километров» почти без-надежного пути.

Иван ставит задачей себе (и в себе) убить мораль («прежнюю»), в силу её фальшивости, но безбожно фальшивит при этом, обманывая себя «бескровностью» приносимой жертвы.

Именно Иван, по наслоению принятых личин (и на протяжении почти всего первого романа), есть трикстер, в очевидной полноте амбивалентности (Иван, а не Чорт его кошмара), и Достоевский даёт эту особенность героя-протагониста (двусмысленно «чистого» героя-идеолога) в главе «Второй брак и вторые дети», в первом упоминании парадоксальной статьи Ивана, написанной «на поднявшийся повсеместно тогда поднявшийся вопрос о церковном суде» [Выделил. - Л.] (16; 14).

***

«А между тем многие из церковников решительно сочли автора за своего. И вдруг рядом с ними не только гражданственники, но даже сами атеисты принялись и с своей стороны аплодировать. В конце концов некоторые догадливые люди решили, что вся статья есть лишь дерзкий фарс и насмешка» (16; 14).

Оксюморонность понятия «церковный суд» в карман не спрячешь, в мешке не утаишь. Она задана оксюморонностью социальной роли Ивана: философ-газетчик, мыслитель-репортёр (и утверждает её). Но в первую-то очередь задана она бóльшим и даже громаднейшим, ставшим во весь рост при обсуждении вопроса о «церковном суде» в келье старца Зосимы, - оксюморонностью «церкви-государства» и «государства-церкви». «Неразрешимую» эту дилемму Достоевский преловко расщёлкал рассуждением старца, однако преловкость эта оказалась прельстительнейшей вещью для многих поколений философов и писателей, церковников и «русских критиков». Переливая из пустого в порожнее, пересаживаясь с места на место Крыловским «квартетом», ломая языки и головы в казуистических ухищрениях, умнейшие в человечестве, съевшие «в Достоевском» каждый свою собаку (и, поди, не одну), «вожди и учители наши» так и не сумели раскусить сей «бином». Пока (не сдержу «хвастовства») не явился смиреннейший из рабов Божиих Ликушин с «Убийцей» и не повторил на глазах изумлённой публики «фокусик-покусик» Достоевского, с его, «фокусика», разумеется, «разоблачением».

И что, - свершился «геологический переворот» в страждущих умах? - ничуть.

Но и то: это ведь не Ликушин – Иван Карамазов идёт учить, т. е. идёт от себя, как от мышления к суждению (и неизбежному суду); это Иван движется из точки сознания вовне – к неким, оставшимся за рамками первого романа, «новым людям», с желанием их «научить»; это Иван проповедует свою парадоксальную теорию в Скотопригоньевских салонах, это Иван выступает с «откровением» о неприятии внутренне им осуждённого мiра... А вот с «прощением» этому мiру, с «вестью благой» о «спасении» без крови и жертв, без антропофагии, выступает уже не Иван, но главная из наросших на нём масок – Чорт, Сатана.

Но приходит-то Иван не к чаемым свободе и гармонии, а в болезнь, к безумию. «Шизофрения» оно или «паранойя»? И то и другое вместе, но и не то и не другое, факт. «Большее-меньшее» их, как сам Иван, в нерелевантности с Фаустами Гёте и Пушкина (однако вполне, по целому ряду черт и признаков, «совместный» с Фаустом Клингера).

« - Кто не желает смерти отца? - выкрикивает Иван в судебном заседании. - Убили отца, а притворяются, что испугались <...> Друг перед другом кривляются. Лгуны! Все желают смерти отца...» (117; 15).

Это и есть правда и истина «смердяковщины», возвращение, на трагическом выверте-надрыве, от «частного» к «общему», упадание в трихине «практического ума», от своего, личного, без-совестного и без-честного желания смерти отцу – к обобщению «всехней», но утаиваемой «всеми честными» страсти к антропофагии. К порогу «человекобожества», как точке прекращения рода.

***

Смердяков, напротив, - движется от суждения к мышлению, обращает себя тем самым в уединённую точку, окукливается в безграничном и неостановимом отрицании осуждённого мiра, которому нет и не может быть – нигде, ни в Ком и ни в чём – прощения. Достоевский даёт, рядом «намёков», полу прямых и, всё же, очень конкретных, значащих, присутствие в Скотопригоньевске секты не то хлыстов, не то скопцов; тема для него давняя, но нигде до конца, кажется, не раскрытая; возможно, эти-то сектанты и есть те самые «новые люди», на поиски которых отправился в Скотопригоньевск «познавший истину» Иван, - оставив Москву, по дороге к «стране святых чудес». Об этих сектантах вспоминает Фёдор Палыч, проживают они в близком к дому «под красной крышкой» соседстве; заискавший «апокалипсического» слуга Григорий в секту был вхож, но «не заблагорассудил». «Жертвенное» (в силу внешне отсутствующей мотивации) переселение «невесты» Смердякова, Марьи Кондратьевны, с матерью её и самим Смердяковым в «бревенчатый маленький домишко в две избы», прочь от кормивших их прежде сада-огорода, также подводят к этой мысли, и укрепляют в ней, на пояснении, что эти-то «мать и дочь», оказывается, Смердякова «очень уважали и смотрели на него как на высшего пред ними человека» (50; 15). Когда Смердяков очутывается в больнице, его ежедневно «навещают добрые люди» (47; 15). Это-то всех презирающего и не скрывавшего презрения Смердякова!.. Последним, пожалуй, штрихом к утверждению в правоте догадки являются белые чулки бывшего лакея, увиденные Иваном в сцене доставания «ограбленных» трёх тысяч (белые чулки – как «мундир» скопца).

Если всё это верно, то Смердяков на самом деле «чудесно превратился» в «человека-Бога», он есть «частный случай» Иванова «мышления», неузнанная и материализовавшаяся с куда большим треском (и осязаемостью), чем Чорт кошмара.  Смердяков есть собственная Иванова, вдруг обретшая неожиданную плоть идея-мечта о «человеко-боге»...

И «вдруг» – Смердяков «признаётся» Ивану в убийстве, и тут же, не успел дух Ивана выветриться из «белой избы», сдавливает своё существо в чорную дыру суицида, подвешивает на гвозде за дверкой. Есть от чего тронуться – философу – умом. Отчеркну – умом, всё ещё устремлённым к «практическому» (в т.ч. к устроительству хорошо оплачиваемого, без-честного побега ещё не осуждённого, но практически безнадежного Митеньки).

***

«Человекобожество» и есть – «смердяковщина» (перверсийные хлыстовство-скопчество – всего лишь современный Достоевскому «русский акцент» на всемiрности явления). Можно чуть иначе: «смердяковщина» есть идеал «Иван-Карамазовщины». Иные называют это «жизнью ума», или The Life of Mind. По Достоевскому, это – безумие. (Безумие ведь тоже может быть гениальным, не правда ли?)

«... Иван Федорович действительно очень невзлюбил этого человека в последнее время и особенно в самые последние дни. Он даже начал сам замечать эту нараставшую почти ненависть к этому существу. Может быть, процесс ненависти так обострился именно потому, что вначале, когда только что приехал к нам Иван Федорович, происходило совсем другое» [Выделил. - Л.] (242; 14).

Так, верно, иной (сказочный, конечно) волшебник-недоучка, творивший нечто ослепительно прекрасное, спасительное «для всех», должное всех «освободить» самим фактом явления мiру, нечто вдруг, чутьём, в творении своём распознав и заподозрив, срывает бельма слепоты своей, и видит: уродец, чудовище, монстр, неспособное к жизни (и даже к существованию) существо снимает «с пачек Исаака Сирина» (67; 15) и говорит «вдруг странно»:

« - А что ж, убейте-с. Убейте теперь <...>. Не посмеете и этого-с <...> ничего не посмеете, прежний смелый человек-с!» (68; 15).

***

Не Бога – «несправедливо» устроенного «Божьего мiра» не приемлет Иван, моралист не для себя, преимущественно – для Бога. Это как «в символе веры савойского викария», т. е. мсье Жан-Жака Руссо, с его «Эмилем», где если «и было нечто своеобразное, так это убеждение в необходимости подчинить справедливости и самого Бога».

Именно «справедливости» недостаёт Ивану в Боге. Иван «снимает» Бога – как «существо» и как «понятие», он ожидает от закрайней своей «теургии» чудесного всемiрно преображения, чает, что наступит «царство справедливости и гармонии, без-оплатной любви». Однако первая же тварь мечтаемого Иваном мiра выдвигает «встречное требование» к учителю и творцу. «Справедливости практического ума» требует от Ивана таящийся ото всех осенне-зимний (по времени действия заключительных сцен романа) «человеко-бог» Смердяков.

Вдуматься только: Иван, «Гомер Гомеров», для твари своей – несовершен!

«Надо убить Смердякова!» (54; 15), - ищет Иван себе спасения (от собственной твари). Но это сгоряча. Слегка подостыв, на переходе от одного припадочного сумбура в другой, помнящий о своей нелюбви к антропофагии «создатель богов» грозится «существу» куда страшнейшей карой:

« - Слушай, несчастный, презренный ты человек! Неужели ты не понимаешь, что если я еще не убил тебя до сих пор, то потому только, что берегу тебя на завтрашний ответ на суде. Бог видит, - поднял Иван руку кверху, - может быть, и я был виновен...» (66; 15).

Воистину – трудно быть богом, хорошие не мои дамоспода, ой трудно! Ведь надо же, как минимум, быть уверенным, что явка другого «бога» на скорый и правый (как «справедливый») суд кем-то и как-то обеспечена.

Ну, вроде явки Ликушина – через неделю.

* В источнике, откуда взята мною эта фраза, дана ссылка на первоисточник: «Книга пророка Исаии (8, 12)». Любопытно, что в Синодальном переводе Библии стих 12-й главы 8-й читается до противного иначе: «Не называйте заговором всего того, что народ сей называет заговором; и не бойтесь того, чего он боится, и не страшитесь...»

** Цит. по: В.Кожинов. Россия. Век ХХ. 1901-1939. М., 1999. С. 420.

*** Слова В.Розанова. Цит. по: В.А. Кутырёв. Бытие или ничто. СПб., 2010. С. 254.

**** «Кант определяет суждение как подведение частного под всеобщее. Он определяет суждение как “способность мыслить особенное”, а мыслить частное – значит, конечно, встраивать его в общее понятие. Кроме того, Кант различает между двумя типами суждения: в одном случае всеобщее (правило, принцип или закон) дано, поэтому его можно использовать для операции подведения, в другом случае всеобщее отсутствует и, следовательно, его приходится как-то производить из частного; первое Кант называет “определяющей”, второе – “рефлектирующей” способностью суждения. <...> Суждение есть мышление о частном в противоположность мышлению об общем» [Выделил. - Л.]. - Р.Брейнер. Ханна Арендт о суждении // Х.Арендт. Лекции по политической философии Канта. Спб.: Наука, 2012. С. 194-195.

***** См. Выше, у Ликушина: Разумеется, «Гоголь-Смердяков» куда больший оксюморон, сравнительно с «Гоголем-Опискиным», в виду крайней смысловой, содержательной противоположности заключонных в этих именах «понятий». Но и художественной выразительности, ёмкости и широты в «Гоголе-Смердякове» несравнимо больше.

****** См.: Релевантность – смысловое соответствие между информационным запросом и полученным сообщением (ответом).

******* Х.Арендт. Жизнь ума // Х.Арендт. Лекции по политической философии Канта. Спб.: Наука, 2012. С. 180.


(15 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:elijah_morozoff
Date:December 24th, 2012 01:59 pm (UTC)
(Link)
начало "новой серии"?
[User Picture]
From:likushin
Date:December 24th, 2012 02:02 pm (UTC)
(Link)
Зима долгая. Смердяков большой. Понятие "смердяковщина" шаткое, содержательно устаревшее. Надо попробовать разобраться. Может быть, кому-то будет интересно.
[User Picture]
From:elijah_morozoff
Date:December 24th, 2012 02:05 pm (UTC)
(Link)
Что-нибудь решилось по поводу того, что ты писал мне 5 декабря:

"Что до "Убийцы", тут есть некоторое соображение, и оно в следующем: по окончании наколачивания и вывески текста в жужжалке, я получил предложение от одного издателя - переработать текст в книжный формат и обумажить; я согласился и сделал "работу над ошибками", т.е. "Убийца" существует в двух вариантах - живом, жежешном, писавшемся на коленке и впопыхах, и - впопыхах, но со взглядом на живое целое, переработанном.
Книжкой текст пока не издан - на него наводят "академический лоск", и будет ли издан - не знаю (у книжников трудные теперь времена).
В принципе, я не вижу проблем с реализацией твоего предложения. Осталось решить - какой текст отдать тебе. Позволь небольшой тайм-аут - на пару-тройку дней. ОК?"


устроит любой ответ.
[User Picture]
From:likushin
Date:December 24th, 2012 02:11 pm (UTC)
(Link)
А! Я-то думал, что "мячик" на твоей стороне, ждал реакции и не хлопотал запросами. Спрошу днями.
[User Picture]
From:likushin
Date:December 24th, 2012 06:33 pm (UTC)
(Link)
Ответ - да. Пришли в личку, куда отправить текст, а заодно разъясни дураку, где и как эта масса будет разжовываться.
[User Picture]
From:elijah_morozoff
Date:December 24th, 2012 06:35 pm (UTC)
(Link)
через какое-то время (в часах измеримое), сейчас успокаиваю человека
[User Picture]
From:likushin
Date:December 24th, 2012 06:38 pm (UTC)
(Link)
Человек важнее. Успокоивай. )
[User Picture]
From:ivannikov_ru
Date:December 24th, 2012 05:31 pm (UTC)
(Link)
А это уже есть тема для другого мово сти́хо

Edited at 2012-12-24 05:34 pm (UTC)
[User Picture]
From:likushin
Date:December 24th, 2012 06:05 pm (UTC)
(Link)
Назначил себе на среду вдумчивое чтение Вашего текста. Споткнулся, на пробежке, в одном месте, заподозрил очепятку:
"Пружиню неслышимых часов".
Надо, может быть, - "пружиною"?
[User Picture]
From:ivannikov_ru
Date:December 24th, 2012 06:18 pm (UTC)
(Link)
Ага! Спасибо :)
[User Picture]
From:doch_dekabrja
Date:December 24th, 2012 06:44 pm (UTC)
(Link)
Не в первый раз звучит у Вас мысль о том, что мы живем в эпоху "проклятых" ответов, но накануне новейшей эпохи "гениальных и вновь "проклятых" вопросов."
Вы знаете это НАВЕРНОЕ?
Не могли бы пояснить эту мысль, на чем она основана? (Я что-то не улавливаю или я забегаю вперед?)
[User Picture]
From:likushin
Date:December 24th, 2012 07:02 pm (UTC)
(Link)
НАВЕРНОЕ знает один токмо Бог.
А "мысль" поясню. В развитии текста. :)
[User Picture]
From:simula_cra
Date:December 29th, 2012 02:30 pm (UTC)
(Link)
Боюсь спросить, но спрошу.
Совершенно не умею читать умные тексты с монитора.
Скачать нельзя ли где-нибудь?

[User Picture]
From:likushin
Date:December 29th, 2012 02:45 pm (UTC)
(Link)
Он настолько "умный", что, как и предыдущий, клавируется на ходу, и по ходу набития, вывешивается. Выходит что неоткуда скачивать. Разве распечатать из того же "монитора". С наступающим Вас. )
[User Picture]
From:simula_cra
Date:December 29th, 2012 02:49 pm (UTC)
(Link)
Вы уж совсем-то меня не смущайте - для меня умный.

Распечатаю, конечно, с монитора, мне не трудно, только много.

С наступающим:)

> Go to Top
LiveJournal.com