?

Log in

No account? Create an account
САНХо ПАНсА, враг НАРОДа - Олег Ликушин

> Recent Entries
> Archive
> Friends
> Profile
> My Website

Links
«День Нищих»
блог «Два Света»
Формула (фантастическая повесть)
Ликушин today
«Тот берег»

December 3rd, 2012


Previous Entry Share Next Entry
03:07 pm - САНХо ПАНсА, враг НАРОДа

… строжайшая верность своим обязательствам

была главным его двигателем и источником

его жизненной силы.

Ч.Диккенс. Тайна Эдвина Друда

4.

Москва XVIII и XIX века осталась столицей рода, как Петербург, с умысла об основании, сделан столицей чина, звания, должности. Припоминая сказанное Достоевским в адрес графа Льва Толстого и его «Анна-Каренинского» Левина, - столицей «тачки как мундира».

Как тут не вспомнить «Пушкинскую речь» Достоевского, с зовом к единению славянофилов и западников, а с нею – попытку «примирения»  антагонизирующих столиц*, столицы Царства и столицы Империи, града сакрального помазания Монарха и града самовластного правления (два видения «рода» – рода «патриархального» и рода «самочинного», как «самозванного»)... Хорошо при этом крепко держать на уме оставшееся в черновиках «Бесов» пронзительное предвидение грядущей схватки «Зверя Запада» и «Зверя Востока» («... речь Князя после молебна. <...> Уезжает в Петербург и удавливается в Скворешниках» [168; 11]).

Но для чего, любопытствую, Достоевский поместил «закадровую» жизнь братьев Карамазовых (включая Смердякова) именно в Москву, а не в привычный читателю «Петербург Достоевского»?



Задумываться о такой пустельге теперь некому и некогда. Потому – Москва с некоторых времён стала «Петербургом». Петербург, конечно, не обернулся «Москвой», а как бы шута Балакирева ледяным дворцом начал обтаивать, расплылся в мерзоватую кашицу и потёк. Куда? Бог весть. Может, к «уездной» провинции, с Васильевским своим островом – совсем умирать, а может – напрочь выставленным окном, рамой с пооблезшей позолотой – в музейные мумии франкенштейновых монстров, пересыпаться перстью в неприветчивую «вечность» печальной церкви атеистов?..

Такое русское и общемiровое, неразгадываемое и неразрешимое, неравновесное внешне «квипрокво».

***

Москва (Достоевский по рождению и детству – москвич) как-то малозаметна в корпусе его творений. Сумеречный и мракобесный Петербург, с его трагедиями, большими и малыми, с его сумбуром интриг и интрижек, «забил» Москву, она прямо стушевалась; о Москве вспоминается мельком, отрывочком, отдалённой и обратной «перспективой». Но в целом (если собрать «по осколкам»), Москва Достоевского чуть не чудесно светла.

Беря «идейно и идеологически», «Князь-антихрист» черновика к «Бесам» (будущий Ставрогин) после скандальной речи своей и молебна должен был удавиться в Третьем Риме («символ»!). Но нет – «князь» этот обречон смерти в Петербурге, как Петербург обречон смерти Свидригайлова и множеству других смертей «русских коренников». Смертей как прекращения рода...

В «Братьях Карамазовых» Москва – светлый и юный город (при том, что это город «патриархальных устоев»). В Москве устраивается жизнь брошенного негодными матерью и отцом (а там и позабытого филантропом-дяденькой Миусовым) мальчика Митеньки; из Москвы свалилось на его будущую «невесту» Катеньку Верховцеву «сказочное богатство»; в Москве «произошло <...> с парадом, с образами, и в лучшем виде» (108; 14) сватовство сего дебошир-поручика; из московских, «сказочных» денег он попытается «спасти» новую, «волшебную» любовь свою к «Венере»-Грушеньке... В Москве находят пристанище «вторые дети», Иван und Алёша: Иван оканчивает московскую гимназию и, следом, Московский университет, начинает в Москве карьеру журналиста, знакомится с любовью своей роковой Катенькой; Алёша, в Москве же, поступает в гимназию, встречает милую (и богатенькую) девочку-барышню Lise, по-детски влюбляется, и – о, святая простота! – «даже оба мечтали вместе и сочиняли целые повести вдвоем, <...> веселые и смешные» [Выделил. - Л.] (195; 14).

(За пределами Москвы весёлые и смешные и сказочные повести как-то разом окончились, настал черёд печальных по-шекспировски повестей, с драматическими надрывами и трагическим финалом.)

Наконец куда, силясь спрятаться от «подлеца» в себе, от Чорта и «от Смердякова», бежит Иван накануне «расчисленного» отцеубийства? - в Москву: иного города, куда мог бы спасительно бежать от себя русский человек, нет на всём свете.

***

«“Вишь ты, - сказал один другому, - вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?” – “Доедет”, - отвечал другой».**

Здесь, в обезличенном (место действия – «губернский город NN»), но коренном русском «пункте назначений» великой поэмы Гоголя, нет повода к образованию девятого вала убийственного по горечи, предапокалипсического смеха; нет и намёка к меньшему – смеху-насмешке, вроде того, которым Чорт (европейской и русской традиций) обличает самого себя.

Здесь много что светлая улыбка, обращонная на «каких-нибудь темных, темных и нехитрых существ» (326; 14), проговаривающих первое из того, что им ум их взбрело – «Москву», куда чортово, анти-Иезекиилево колесо непременно, в погоне за самоумертвлёнными душами, «доедет».

Спрошу, не ожидая «военно-исторического» ответа: отчего антихрист XIX века Наполеон Первый направил своё «колесо» на Москву, а не прямиком в Санкт-Петербург, откуда царю Александру отступить и бежать-то толком нельзя, где можно было разом, подписанием «меморандума», решить судьбы пред-Смердяковского мiра? Без тщеты Лористонового посредничества, без двусмысленных писем, без обоюдосторых Смоленска, Бородина, Малоярославца, Березины и проч.?..

Так, верно, проймы из Вечного Света втягивают чорные дыры нелогически устроенной Вселенной.

Парафразом Тютчевского: Умом Вселенной не понять... Рассмейтесь, смехачи!

***

Московская барышня Лиза смеётся на дворе провинциальной Зосимовой келейки: «И она вдруг, не выдержав, закрыла лицо рукой и рассмеялась ужасно, неудержимо, своим длинным, нервным, сотрясающимся и неслышным смехом» (55; 14).

Это не свой для Лизы смех, не невинно московский, которым она смеялась, сочиняя с мальчиком Алёшей «весёлые и смешные» их, детские «повести». Это смех забесновавшейся юной чертовки, в которой внутренне вызрело и вот-вот прорвётся наружу желание предложиться, «как развратные женщины предлагаются» (38; 15).

Вопреки закону рода. Вопреки «Москве», которую этот нервный и неслышный смех Лизы непременно «сотрясает» – в самых её, Москвы, основаниях.

Не так уж много в романе смеющихся и вызывающих смех (комических) персонажей – из первого ряда, поимённо: помещик-приживала Максимов (без мистики, как выродившийся, чорт); «работница за плату» (53; 14) записная дурища мадам Хохлакова; в тенета насмешки попадаются «девица с хвостом» Марья Кондратьевна, Ракитин и слуга Григорий; выше них – злой шут Фёдор Палыч; рядом – Смердяков. Надо всеми, но и отдельно от мелкой «нечисти», в «космосе» с топорами, парит ряженный «русским джентльменом», по-соседски шутейничающий Сатана.

Но и сего довольно: Достоевский повторяет уловку, которой вполне искусил читателя (и искусился сам), сотворив князя Мышкина как «Дон Кихота», из которого удалён «элемент комического». Повторяет, однако на ином, качественно, уровне – изощрённее, действеннее (но и бесплодней). Грех (как ошибка) Гоголя осмыслен и, в тайне замысла, продолён, именно: смешить и пугать материализацией инферно в литературе, а после – проводить сеансы экзорцизма «публицистической проповедью», есть либо недомыслие, либо фарисейство; следует объять необъятное, соединить «материализацию духов» с их полным и окончательным развоплощением, дать вместе составляющие «дьяволова водевиля» и «тем самым» привести читателя к катарсическому смеху через ужасновение пред недавней, «несправедливой» насмешкой.

Достоевский, кажется, догадался об алгоритме Творения, он сделал попытку связать земное и Небесное «в один узел», он твердил о «реализме в высшем смысле», как о методе своего художничества.

« - Карамазов! - крикнул Коля, - неужели и взаправду религия говорит, что мы все встанем из мертвых, и оживем, и увидим опять друг друга, и всех, и Илюшечку?

- Непременно восстанем, непременно увидим и весело, радостно расскажем друг другу всё, что было, - полусмеясь, полу в восторге ответил Алеша» (197; 15).

Достоевский, в предсмертном «заговоре» своего замысла дерзнул солгать во спасение. Замысел, на поверку, оказался могущественнее своего автора: он поглотил его в смерть, почти без остатка, судя по 130-летней истории прочтения романа «в темноте».

***

У Розанова, в «Тёмном лике» (Глава «О Сладчайшем Иисусе и горьких плодах мiра»): «Христос никогда не смеялся. <...> Я не помню, улыбался ли Христос. <...> Радости в нем есть, но совершенно особенные, схематические, небесные; <...>. Не будем обманываться «лилиями полевыми». Это <...> не ботаника и не садоводство, не наука и не поэзия, а только схема, улыбка над землею. В том и дело, что Евангелие действительно не земная книга, и все земное в высшей степени трудно связуемо или вовсе не связуемо с ним в один узел; не связуемо иначе, как искусственно и временно».

Выступивший теоретиком «комического» в литературе атеист В.Пропп «утвердил и развил» много веровавшего Розанова и стоящую за ним традицию: «Если нельзя представить себе смеющимся Христа, то дьявола, наоборот, представить себе смеющимся очень легко. Таким Гёте изобразил Мефистофеля. Его смех циничен, но имеет глубокий философский характер, и образ Мефистофеля доставляет читателю огромное удовольствие и эстетическое наслаждение» [Выделил. - Л.]***.

И далее: «Комичен Дон-Кихот не своими положительными качествами, а отрицательными. Те же качества, а не его благородство, сделали этот образ всемирно популярным» [Выделил. - Л.]****.

Парадоксальное, однако вовсе не «невозможное qui pro quo» (228; 14). Самое место трагикомически возопить:

Бедный, бедный философ Санхо Панса, комический не менее, чем его сеньор!

Бедный, бедный Розанов! увлекшись обличительным чтением Гоголя, за каторжными трудами жанрового превращения «Великого инквизитора» из «поэмы» (воздух-то, воздух в этом словечке!) в неподъёмность «легенды», он не заметил главного: какого рода смеховая стихия надвинулась на мiр.

А уж «беднее» господина всеевропейских карнавалов, «смехача» Бахтина на этой дорожке вряд ли кого встретишь, из достойных внимания, разумеется.

***

Лакей однажды высказал Ивану Гончарову: «Если все понимать – так и читать не нужно: что тут занятного!»*****

Важнеющий эпизод дела о «смердяковщине», именно: Достоевский даёт случай увидеть в бессердечном Фёдоре Палыче «человека»: «Федор Павлович как будто вдруг изменил на мальчика свой взгляд. Прежде он как-то равнодушно глядел на него, хотя никогда не бранил и, встречая, всегда давал копеечку. В благодушном настроении иногда посылал со стола мальчишке чего-нибудь сладенького. Но тут, узнав о болезни, решительно стал о нем заботиться, пригласил доктора, стал было лечить, но оказалось, что вылечить невозможно. <...> Федор Павлович запретил наистрожайше Григорию наказывать мальчишку телесно и стал пускать его к себе наверх. Учить его чему бы то ни было тоже пока запретил» [Выделил. - Л.] (115; 14).

«Учить» здесь как «наказывать»; не учить – как дарить «копеечкой», потому «всё одно» окажется, что «вылечить (выучить) невозможно», и конец для человецев один; так да здравствует прежнее благодушие, с пропуском «к себе наверх», с выдачей «сладенького».

Маленькая «луковка» злющего шута, подвиг «деятельной любви», как разновидности филантропии, на минутку приоткрывает не столько, может быть, душу «старика» Карамазова, но, главное, дверку одного шкапа с томами и томиками, с вифлиофикой, с литературой. Чу! на корешке поблёскивает имя: Чарлз Диккенс******.

***

Здесь, при шкапе с книжками, встречаются фантастические «Вечера на хуторе близ Диканьки» с не менее фантастической «Всеобщей историей» Смарагдова, а также фантастические их читатели: сам Фёдор Палыч, у которого «водилось книг довольно, томов сотня с лишком, но никто никогда не видал его самого за книгой» (115; 14), и подросток Смердяков.

«... раз, когда мальчику было уже лет пятнадцать, заметил Федор Павлович, что тот бродит около шкафа с книгами и сквозь стекло читает их названия. <...> Он тотчас же передал ключ от шкафа Смердякову: “Ну и читай, будешь библиотекарем, чем по двору шляться, садись да читай. Вот прочти эту”, - и Федор Павлович вынул ему “Вечера на хуторе близ Диканьки”.

Мальчик прочел, но остался недоволен, ни разу не усмехнулся, напротив, кончил нахмурившись.

- Что ж? Не смешно? - спросил Федор Павлович. <...>

- Про неправду всё написано, - ухмыляясь, прошамкал Смердяков.

- Ну и убирайся к черту, лакейская ты душа. Стой, вот тебе “Всеобщая история” Смарагдова, тут уж всё правда, читай.

Но Смердяков не прочел и десяти страниц из Смарагдова, показалось скучно. Так и закрылся опять шкаф с книгами...» [Выделил. - Л.] (115; 14).

«Священная история» – «нелепость»; смешнейший Гоголь, с «чертовщинкою», не смешон, и так же, как Библия, «про неправду»; но и «всеобщая история», т. е. «наука» – скучна (да и правдива ли?): стихийный, как наплывным ветром надутый нигилизм – с одной стороны; но с другой – вполне «русская чорточка»; это как если бы многознайка и страстный библиофил доктор Фауст брякнул Мефистофелю (от Пушкина):

- Мне скучно, бес!

***

Преподобный Иустин (Попович), ни черта в Достоевском не разобрав, вывел однако, что «по сравнению с сатаной Достоевского, Мефистофель Гёте – прежде библиотека, нежели сатана».

Бесом обуянный, и сам едва не «чорт», Фёдор Палыч просто не мог вынуть из библиотечного шкапа, из-под ключа, другую какую книжку, то есть не Гоголя, с которого «начинался» Достоевский, а, положим, Пушкина.

Достоевский вынул Гоголя, чтобы получить «пушкинский» Гоголю ответ.

Да, конечно, Фёдору Палычу доподлинно известно, что на чтении «Вечеров» «должно быть смешно». Он читал эту книгу тайком, в уединении, чтобы «никто никогда не видал его самого за книгой». Это точь-в-точь как у мальчика Смердякова: «... он очень любил вешать кошек и потом хоронить их с церемонией. Он надевал для этого простыню, что составляло вроде как бы ризы, и пел и махал чем-нибудь над мертвою кошкой, как будто кадил. Всё это потихоньку, в величайшей тайне».

Это как прочесть «Вечера на хуторе», помня о «Выбранных местах». Это жесточайший, наверное, и «в величайшей тайне» сделанный упрёк Достоевского Гоголю, в детстве, мальчиком Никошею, пугавшемуся призраков в пустынном саду, после натащившему призраков и бесов на полное собрание своих сочинений, а там, ужаснувшись «содеянному», напялившему «простыню» и запевшему, замахавшему «чем-нибудь» над убитыми своими творениями, «как будто кадя». Как будто он не Гоголь, а легендарный мрачно-ржевский протоиерей отец Матвей Константиновский.

Впрочем, у каждого своя «библиотека».

***

Но что значит: «смешно»? Смешно читать, потому что «для смеха» написано? Смешно читать, потому что написано вроде как правдоподобно (но мизерно, незначаще)? Смешно, потому что Чорт есть неубиваемый смехом «пересмешник Бога»? Смешно, потому что «надо писать серьёзно», в духе и роде «Поэмы о Великом инквизиторе»?..

Вот, например, на Голгофе как было смешно иным: И стоял народ и смотрел. Насмехались же вместе с ними и начальники, говоря: других спасал, пусть спасет Себя Самого (Лук. 23, 35).

Много есть разных «смешно». Много. Всех не перечесть. Даже по корешкам, через зеленоватое сткло ветхого книжного шкапа.

Но и что может быть смешного в писаниях «отцов» (в этом смысле шутействующие Фёдор Палыч с Максимовым чем не «Гоголи»?), понасочинявших «страшных сказок о главном», «главное» не поняв, «главное» принизив до побиваемого палкою «немца» с хвостом да вертлявым рыльцем, при невесть откуда берущихся «железных крючьях», отправившемуся, подобно Чичикову, к русскому (и «жидовскому») югу, «зашибить деньгу», а после вдруг спросившего: «кто это за меня когда-нибудь помолится? Есть ли в свете такой человек?» (23; 14).

Книги... Судьба книг и не ставших их «библиотекарями» читателей... Нет, что ни говори, а шкап с книгами, ненадолго отпертый, не случайно остался закрытым: здесь слышится метафора часто поминаемой Достоевским секты английских атеистов, печально возносящих молитвы тени «названий, читаемых сквозь сткло». Шепотливую, еле слышимую эту «молитву», звучащую как «Бог умер», громокипяще возгласит, годы спустя, «валламова ослица» германской нации Нитше.

***

… Всякая книга – Библия, как всякий человек суть часть Бога, «образ и подобие». Запертая на ключ вифлиофика как запертый на ключ Град Небесный, о двенадцати самоцветных вратах и об одном ключаре, трижды от Града отрекавшемся. Не здесь ли квинтэссенция «учения как (милостивого) наказания»? Бесключный библиотекарь насмерть запертой библиотеки – вот, пожалуй, подходящий, контекстно, образ «смердяковщины». Один из образов – всеохватный, по нынешнему читателю.

Тут вот что («постмодернистски») любопытно: персонаж Смердяков не верит ни в читателя, ни в писателя, как со-творца «невидимых мiру», но открываемых читателю слёз. То есть он в себя, в свою действительность как бы не верит. И «Вечера» Гоголя, думается мне, здесь не только «чертовски» не случайны, потому уже, что за ними в сознании читателя должна возникнуть фигура «клювоносого» гения, ещё больше, чем Смердяков, не поверившего не только в вымышленных своих («неудачных») персонажей*******, но и в себя, в свою, никак «не удающуюся» действительность, ухнув, под занавес недолгой своей жизни, в горделивую попытку «божественного» проповедничанья, приведшей, по легенде, к форменному самоубийству («уморил себя, со смеху, голодом», как повесился за дверкой, на гвозде).

Глава «У Тихона» («Бесы») – эпизод «о смешном»:

« - Итак, вы в одной форме, в слоге, находите смешное? - настаивал Ставрогин.

- И в сущности. Некрасивость убьет, - прошептал Тихон, опуская глаза» (27; 11).

***

Смешное как «некрасивость». Эстетическое, как мерило истинности. Верно ли? У Розанова, в «Тёмном лике»: «Как только серьезна семья – христианство вдруг обращается в шутку; как только серьезно христианство – в шутку обращается семья, литература, искусство». Да верно ли – так, будто топором, с плеча, как шуткой – в темечко?

Разве не прекрасен (т. е. эстетически верен) обрадованно смеющийся смешному человек, особенно если он ребёнок? Как может быть «прекрасной» смерть только ещё смеявшегося младенца? Не лукаво ли как бы обетованное Достоевским «спасение мiра красотой»? И вообще: не переменялись ли «правила красоты» в человеческой истории, не оборачивалось ли прежде прекрасное отвратительным (и наоборот, наоборот!)...

Страшны мне эти вопросы, поставляемые, как фигурки на доску, в некой игре, посреди великого, некогда лёгкого, весёлого, юного, смеющегося города, не могущего, однако, не ужаснуть своею судьбою – прошлой, нынешней и напророченной в окончательное «будущее». Но, может быть, они, эти вопросы, и есть, в числе прочего, искомая «смердяковщина»? Как «шутка»? Хотя бы – как шутка...

Как-нибудь, взяв за руку Смердяковых – мальчика, подростка, молодого человека, я в другой раз войду в эти пределы, потому – знаю, что именно лёгкости, воздушной лёгкости зова к роду не услыхал, не заметил в Москве Смердяков, воротившийся из города «сорока сороков», «сильно переменившись лицом. Он вдруг как-то необычайно постарел, совсем даже несоразмерно с возрастом сморщился, пожелтел, стал походить на скопца. <...> сама же Москва его как-то чрезвычайно мало заинтересовала, так что он узнал в ней разве кое-что, на всё остальное и внимания не обратил» [Выделил. - Л.] (115-116; 14).

«Всё остальное»... Москва, едва не целиком, была превращена отрекшимися от рода смердяковыми в тяжеловесность Имперского города; порою мне чудится, будто из восхищающих торжественной своей, почти вавилонской массивностью, без спора, великолепных зданий просачиваются в улицу глумливые физии персонажей Воландовой свиты – его орудий и, одновременно, оруженосцев, «Санхо Панс».

Физии доставляющих «читателю огромное удовольствие и эстетическое наслаждение» неубиваемых врагов самого читавшего в мiре народа. Народа, со смехом запершего свою вифлиофику и выбросившего ключ от заветной дверцы. Потому – куда как открытою насмешкой «культурного бесовства» (сравнительно со «сталинским ампиром») глядятся архитектурные нагромождения нынешних Московских «золотых миль»... Та ещё «библиотека», мать их во всё безродье. Последняя в известном числе Городов-Библиотек, обречонных сожжению от руки последнего из рода бесключных Библиотекарей.

Как это: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город...»

И ежели, паче чаянья, спросит вдруг невесть откуда заблудший, полубезумный рыцарь – где, мол, обетованное, мне чудесно назначенное? - будет ему отвечено – не «правящей» кухаркой, но, по круговороту эпох, - экономкой:

 - Библиотека? Что это вы такое ищете, ваша милость? Никакой библиотеки, никаких книг нет: сам дьявол все это унес.********

(Сфиналю: почитает и, через неделю, не позже, вернёт – ей-ей!)

* См.: «… пока, с самого Петра, Россию вели Петербург и Москва; теперь же, когда роль Петербурга и культурный период прорубленного в Европу окошка кончились, - теперь… <...> вот и вопрос: неужели роль Петербурга и Москвы окончилась? <...> Ведь уж чего бы кажется противуположнее, как Петербург с Москвой, если судить по теории, в принципе: Петербург-то и основался как бы в противуположность Москве и всей ее идее. А между тем эти два центра русской жизни, в сущности, ведь составили один центр <...> Душа была единая и не только в этих двух городах, но в двух городах и во всей России вместе, так, что везде по всей России в каждом месте была вся Россия. <...> Великорус теперь только что начинает жить, только что подымается, чтобы сказать свое слово, и, может быть, уже всему миру; а потому и Москве, этому центру великоруса, - еще долго, по-моему, жить, да и дай бы бог. Москва еще третьим Римом не была, а между тем должно же исполниться пророчество, потому что «четвертого Рима не будет», а без Рима мир не обойдется. А Петербург теперь больше чем когда-нибудь вместе с Москвой заодно. Да, признаюсь, я и под Москвой-то подразумеваю, говоря теперь, не столько город, сколько некую аллегорию…» [Выделил. - Л.] (6-7; 23).

** Н.В. Гоголь. Мёртвые души // Н.В. Гоголь. Собр. соч. В 8-ми тт. Т.5. М., 1984. С.5.

*** В.Пропп. Проблемы комизма и смеха. Ритуальный смех в фольклоре. М., 2007. С. 23.

**** Там же. С. 136.

***** И.А. Гончаров. Собр. соч. М., 1957. Т.7. С. 324.

****** Ср., например, «коллаборационистскую» идею Смердякова об «уничтожении солдат» (помня о человеколюбивом Алёшином желании «расстрелять» генерала) с кредо мистера Сластигроха, главы филантропического общества, персонажа неоконченного последнего романа Диккенса «Тайна Эдвина Друда» (1870 год): «... его любовь к ближнему настолько попахивала порохом, что трудно было отличить ее от ненависти. Нужно упразднить армию, но сперва всех офицеров, честно исполнявших свой долг, предать военному суду и расстрелять. Нужно прекратить войны, но сперва завоевать все прочие страны, обвинив их в том, что они чересчур любят войну. Нужно отменить смертную казнь, но предварительно смести с лица земли всех членов парламента, юристов и судей, придерживающихся иного мнения. Нужно добиваться всеобщего согласия, но сперва истребить всех, кто не хочет, или по совести не может с вами согласиться. Надо возлюбить ближнего как самого себя, но лишь после того, как вы его оклевещете» [Выделил. - Л.]. - Ч.Диккенс. Тайна Эдвина Друда // Ч.Диккенс. Собр. соч. в 30-ти тт. Т. 27. М. 1962. С. 339.

******* Гоголь на письме к Погодину, от 16 (28) ноября 1836 г.: «... Забвенья, долгого забвенья просит душа. И если бы появилась такая моль, которая бы съела внезапно все экземпляры “Ревизора”, а с ними “Арабески”, “Вечера” и всю прочую чепуху, и обо мне, в течение долгого времени, ни печатно, ни изустно не произносил никто ни слова, - я бы благодарил судьбу. Одна только слава по смерти (для которой, увы! не сделал я до сих пор ничего) знакома душе неподдельного поэта. А современная слава не стоит копейки».

******** Мигель де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. М., Наука. 2003. Т. I. С. 59.



(8 comments | Leave a comment)

Comments:


[User Picture]
From:sveti_cvet
Date:December 3rd, 2012 07:43 pm (UTC)
(Link)
Немотствует народ, так удивительно подобраны слова и сплетены все мысли.

:)
[User Picture]
From:likushin
Date:December 3rd, 2012 08:09 pm (UTC)
(Link)
У Рубцова есть хороший и простой (или простой и хороший) стих про "Филю", "который дует в дуду", пребывая в совершенной гармонии с мiром:
Филь, чево молчаливый? - А о чём говорить?
Это хорошо, когда люди молчат. Значит - живут и думают, думают и (тем) живут. :)
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:December 4th, 2012 07:07 pm (UTC)
(Link)
* «Христос никогда не смеялся. <...> Я не помню, улыбался ли Христос. <...> Радости в нем есть, но совершенно особенные, схематические, небесные* *«Если нельзя представить себе смеющимся Христа, то дьявола, наоборот, представить себе смеющимся очень легко.* - я сама противница тащить здешние пределы за предел, но здесь.... Почему? Это доподлинно известно? Кто это сказал? Люди, случившиеся рядом, написавшие пост-жития, каждый - свое, но - люди. Те, кто видят, так, как желают видеть, и, ч то дано увидеть, да. Авторитетные мнения? Почему отказывают в самой возможности? Возможность умереть ему оставили, возможности улыбнуться - нет. Зачем это? Зачем из живого, истинного, открытого лепить минорное, исполненное значимости, ходули, что не говорят - вещают? В итоге, не помогают, не, не дают надежду на прощенье, на спасенье, иже, а вколачивают во прах. Не знаю, извините, что сумбурно, мне довелось читать, что в Вашем представленьи жисть есть юдоль, но почему? Кому же так страшна улыбка?)
[User Picture]
From:likushin
Date:December 4th, 2012 07:22 pm (UTC)
(Link)
НЕ нам с Вами одним Розанов либо страшен этим, либо неприятен. Это у него замечательный приёмчик - доводит мысль до закрайностей предабсурда. Замечтельный тем, что восходит эта фантазия к Иоанну Златоусту, а откликается (тут без моей помощи не обошлось) у г-на Проппа. Фокус, как мне кажется, в том, что сам-то Розанов (сколько мне известны его тексты) вовсе не скатывался к такой маргиналии, квази-Леонтьевской (Константин Леонтьев).
И что до меня, то я-то верю в Христа не только улыбающегося, но смеющегося. Потому не мог Он не улыбаться и не смеяться, когда раздавали пару хлебов с пятью рыбами тыщам людей, и голодные люди радовались нескончаемости "манны" и улыбались, и смеялись, и радовались.
В этом я, наверное, еретик.
И этим-то, еретичностью, улыбка страшна.
Заметьте, кстати, сколько в числе френдов Likushin людей Церкви, - много. Но ни один из них не комментирует моих писаний. И ни один из них не прерывает френдовства.
Можете сделать вывод? Я - нет.

Edited at 2012-12-04 07:23 pm (UTC)
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:December 5th, 2012 02:18 am (UTC)
(Link)
..однако. Я не осмелюсь, и это было бы неправильно, выводить за Ваших френдов, иль вопрошать их выводов, по мне - кое-какие объясненья есть, но это же - по мне.
Что до еретичности, и кому страшна - кому, не *чем, чувствуете разницу, я при желании продолжу, а, может, не. Одно только - в противостоянии добра и зла, неба и под-земли, данного и анти-, есть третья сторона. Сторона со своими интересами, надеждами, чаяниями...целями, да. И этим целям, целям именно этой стороны, зачастую, подвержено все, все объясняется, все взыскивается, все оправдывается. Интересно, кто-нибудь это учитывает, или по сю пору самый активный участник противостояния считается лишь полем битвы. Участник, от которого зависит многое, если не все.
)


Edited at 2012-12-05 02:22 am (UTC)
[User Picture]
From:likushin
Date:December 5th, 2012 07:07 am (UTC)
(Link)
Именно: многое, если не всё. Но у Вас, кажется мне, получилось, что эти "стороны" существуют как бы автономно, изолированно одна от другой и все вместе - до моментов столкновений.
Но вот смотрите, есть Книга Иова, на фабуле которой построено многое в мiровой литературе, и в этой книге совершается испытание человека Богом, прибегшим к услугам Дьявола; за позднейшим "овеществлением" Бога, оставлено было испытание человека "судьбой", "стихией", "историей", самим собою, другими людьми, которые если и злы, то безо всякой метафизики с мистикой...
Вот здесь, в этой плоскости, остаются "интересы, надежды, чаянья, цели" одной, занявшей весь свой окоём, "стороны", играющей дурную игру со своей "тенью". В этой игре "все объясняется, всё взыскивается, всё оправдывается": как себя, любимого и единственного, не объяснить, не посечь малость чтоб тут же оправдать?
Так из героев получается "маленький человек", из Истории - быт ("мещанский"). Никаких "восстающих масс" (Ортега-и-Гассет), только "конец истории" (Фукуяма) и дурное месиво непроходимого пост-модерна.
Я так думаю. )
[User Picture]
From:maj_ska_ja
Date:December 5th, 2012 11:26 am (UTC)
(Link)
Не спорю – правильно Вы думаете. Вы всегда думаете правильно, в том-то и заковыка. Одна малюсенькая мысль, кою я пыталась донесть, но, по своему косноязычию, так и не донесла….: *испытание человека Богом, прибегшим к услугам(???ну, да ладно) Дьявола, судьбой, стихией, историей – чуете какие неразмерные вещи? И область примененья - человек, подишь ты, ничтожно малый во сравнении. И эта-то ничтожно малая величина, всего лишь поле битвы, область применения творит, что захотит с утра его левейшая нога. Ну, или – правая – не суть. Удобно ему станет – откажет богу во улыбке, свои, только свои ошибки припишет дьяволу, благодарить судьбу – зачем, мы сами есть с усами, стихию – ой, да ладно, пристало ли царю природы, историю – кому она нужна, к чему бы ее помнить? К нему пришли. Научить жить. А он единственное понял – что умрет. И страх закрыл все светлое, живое. И верит он, да верит – в бога, но почему не богу? и далее, и прочее. Вот так-то из подобия и образа и получается то, что получилось, да ладно б, просто – получилось – он же и образ подгоняет под себя. Мельчит и выхолащивает, снабжает собственными страхами, кромсает, пытается устроить *дашь-на-дашь*…Такая она третья сторона образовалась, или вторая, если первые едины… Примерно так
Я думаю.
благодарю за внимание))
[User Picture]
From:likushin
Date:December 5th, 2012 12:00 pm (UTC)
(Link)
А я вот над чем подумаю - замечательным у Вас: "верит – в бога, но почему не богу?" Крепко подумаю. )

> Go to Top
LiveJournal.com