Tolle, lege – Возьми, читай (лат.).

Бл.Августин

ПРОРоЧЕСТВО

Когда в старые московские дворы вкрадывается стройка – пухнешь, мгновенно немея, с горя: маслиноокий хозяин, шелестя слюнявым пальцем, отмелькивает, не стыдясь присутствия мелкозернистой жизни, единички-нолики земляной своей власти. Горе тебе, смоковница в цвету, плод твой – червь, корень – смерть вечная, пчела – медноголовая саранча, неутолимым полчищем. Жизнь твоя долга и улыбчива, длань твоя крепка и повелевающа, выя твоя под пятою грядущей стали.

Во дворе у меня под окнами – стройка. Да сбудется всё до слова.

Интеллект взрослого человека

насильственно погрузили в детство.

В. Маканин

Забывши Муз и чтя обжорство и Морфея,

Лишь сон и пироги в уме сего злодея.

С. Марин

«Однажды в твоей жизни настанет утро» – так бы я хотел начать этот рассказ. Но начну его чуть иначе: «Однажды в твою – окончившуюся – жизнь сторожко, на цыпочках войдёт великое утро, первое из настоящих, неподдельных утр твоего сознания. Ты ведь правда хочешь увидеть его?..»

Неплохо для начала, не правда ль?

Все мы до страсти любим вещички,

связанные с трагедией человеческой.

И.С. Шмелёв

Да простится мне, грешному, опыт «метафизической физиологии» в неловкой метафорке, но все мы, существа телесные, неспособные, даже философски, уверенно «отделить» душу от тела, гадим в Небеса: одни испражняются методически, малыми дозами, на церковной исповеди, другие уносят полные штаны накопленного за земную жизнь дерьма целиком, в нетронутом виде. Такое, вот, еже реченно есть, «откровение».

Иллюстрацией к нему могла бы послужить картинка в стиле «соц-арт», с угловато-нелепым человечком, восседающем посреди утлой, клетеобразной, богато разграффиченной разрухи на разбитом унитазе, головою непременно к низу: в мiре, где, как известно, «верх» и «низ» являются сугубыми условностями, явление это обыденное, повседневное, низкожанровое, конечно, зато натуральное и даже, можно сказать, до невесомого «космическое».

Много любопытного встречается на пересеченьях национальных литератур. Не обо всём коротко расскажешь, но кое-что само, и пренастойчиво, просится – не на бумагу, так в монитор...

Вот, к примеру, страшно интересным показался мне диалог, переведённый с французского на русский язык и имеющий место быть между заскучавшим от безделья «апостолом Петром» (никто из покойников в Рай не идёт) и наведавшимся к нему «святым Иосифом»:

«... - Ах, мерзавцы, ах, дураки!.. Нет, Иосиф, господь еще слишком милостив к этим негодяям... Я бы на его месте не так с ними обошелся.

- А как бы ты с ними обошелся, мой милый Петр?

- Ого! Я бы этот муравейник пнул ногой – пропади пропадом весь род человеческий!

Святой Иосиф мотнул седой бородой... Какой же это будет страшенный пинок, коли он сокрушит землю!.. Еще куда ни шло турки, нехристи, азиаты, пусть они будут сметены во прах, но христианский мир воздвигнут на прочных основаниях, создан самим сыном божиим...

- Именно... - продолжал апостол Петр. - Но что Христос основал, то он же может и разрушить. Я бы вторично послал сына божия к этим висельникам, и сей Антихрист, то есть переодетый Христос, задал бы им такого звону!..» [Выделил. - Л.]. - А.Доде. Тартарен из Тараскона. М., 1977. С. 222.

Был мне сон, но сон не из хаотической мельтешни картин и действий – из слов. Из одних только, голеньких, слов. Без виньеток. И я поверил его простоте, прежде всего – простоте. Поверил даром и, возможно, зря. Но именно это моё сомнение и позволяет мне теперь пересказать этот странный сон, пускай не целиком и всего лишь в одной из самых, наверное, незначительных, а то и вовсе глупых частей его.

Итак...

Решивши как-то отправиться в неизведанные края и помня об опасности повстречать там страшного зверя василиска, поехал я для начала на базар, купил там петуха, к петуху клетку и, вооружившись таким образом «с головы до ног», возвратился в дом свой, да и присел посидеть «на дорожку».

«Оно конечно, - размышлял я, - василиск крика петушиного убоится, сотрясётся от ужаса и убежит куда глаза его глядят. А вот куда глаза несчастного глядеть будут в эту страшную минуту, то есть куда он побежит, - это, позвольте вам заявить, вопрос!..»

Будучи от природы беззаветным любителем решать заявленные мне вопросы, я и теперь не совладал с собою – задумался крепко и просидел в задумчивости остаток дня и ночь, и следующие день с ночью, и ещё две ночи и два дня сряду.

А на третий...

Во время ж сильного ветра

отлично во мне действует воображение.

Екатерина Секунда

Есть такой эффект в жизни всякого, верно, из успевших сознать себя существ, я назвал его «эффектом штакетника».

Иду среди бела дня в улице, посреди и поперёк Москвы, и вдруг вижу:

Девочка идёт по улице и поёт,

Ручками делает вот так.

А улица шумит: улице невдомёк,

Что шум её камень, язык немота.

Я знаю этот текст (произносимый обезумевающим Иваном) наизусть: «... Я хотел заговорить о страдании человечества вообще, но лучше уж остановимся на страданиях одних детей. Это уменьшит размеры моей аргументации раз в десять, но лучше уж про одних детей. Тем не выгоднее для меня, разумеется. Но, во-первых, деток можно любить даже и вблизи, даже и грязных, даже дурных лицом (мне, однако же, кажется, что детки никогда не бывают дурны лицом). Во-вторых, о больших я и потому еще говорить не буду, что, кроме того, что они отвратительны и любви не заслуживают, у них есть и возмездие: они съели яблоко и познали добро и зло и стали “яко бози”. Продолжают и теперь есть его. Но деточки ничего не съели и пока еще ни в чем не виновны. Любишь ты деток, Алеша? Знаю, что любишь, и тебе будет понятно, для чего я про них одних хочу теперь говорить. Если они на земле тоже ужасно страдают, то уж, конечно, за отцов своих, наказаны за отцов своих, съевших яблоко, - но ведь это рассуждение из другого мира, сердцу же человеческому здесь на земле непонятное. Нельзя страдать невинному за другого, да еще такому невинному! Подивись на меня, Алеша, я тоже ужасно люблю деточек. И заметь себе, жестокие люди, страстные, плотоядные, карамазовцы, иногда очень любят детей» (216-217; 14).

И вдруг, прочёл – в одной сугубо научной и оттого уже прескучнейшей книжке: