Сочинилась безделка под эпиграфом:

«Мысль о превращении идеального

в реальное глубока: очень важна

для истории. Но и в личной жизни

человека видно, что тут много правды».

Впечатлительным и здравомыслящим не открывать.

Повременный Ликушин. likushin.wordpress.com/2009/11/27/

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

2. Прилог, или Синопсис прелюдии отцеубийства. Круг Другой.

И пламенный трибун предрек, восторга полный,

Перерождение земли.

Пушкин

«... Мне бы очень хотелось, чтобы вы привели свою мысль о заложниках к точке. У вас же там любят приводить всё, буквально всё в этой игре идей и противуречий к положительной точке...»

Редактора в кабинете нет, он «на минутку» вышел, но голос его здесь, висит под потолком радужно-переливчатым, с кулак величиною шариком австралийского опала. Ликушин до рези в глазах всматривается в неожиданную забаву, трёт переносицу сложенными воедино большим и указательным пальцами: привычка.

- Там? Где это там?

«Видите ли, слухом даже пустая и мёртвая земля полнится. Полнилась прежде, полнится теперь и будет полниться до скончания дней, когда и сама-то земля прейдёт. Вот, послышалось мне, что вы, милейший, тот ещё заговорщик, что то ли где-то в потаённых, закрытых от мiра келлиях Патриаршего подворья, то ли в секретном бункере под Патриаршими же прудами (всё, всё у нас теперь, на святой нашей Руси, «патриаршье») у вас и апартаменты личные, и штат консультантов-переписчиков гусиными перьями пергамены скребёт. Я и говорю: там...»

- А, вы об этом, с dementia praecox, о Ферапонте Авельянеда с терниями?*
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

2. Прилог, или Синопсис прелюдии отцеубийства. Круг Первый.

Амфидромия – круговое бегание,

совершаемое древними по рождении младенца.

Из словаря

«... Вся доныне имевшая место Ликушинская рефлоксия (от re-flo – дуть навстречу, лат.) или хорошо темперированная компоклавирация ограниченного (элитарно, числом ограниченного) массознания есть всего лишь пролог к главному действу “Убийцы”. Как изрёк Эрнст Теодор Амадеус Гофман, “только в глупости ты обретаешь спасение, ибо твой рассудок сам по себе нечто весьма жалкое, он еле держится на ногах, шатается во все стороны и падает, будто хилое дерево; другое дело, когда он находится в обществе глупости, уж она-то поставит его на ноги и укажет верный путь на родину, то есть в сумасшедший дом”*».

«Домо-о-о-ой!» - вопят четверо поджученных пареньков в старом заводном рок-н-ролльчике. Ликушин жмёт кнопку пульта управления музыкальным ящиком и в наступившей на ухо тишине продолжает, с ленцою растягивая круглые гласные в эллипсы колечек табачного дыма:

«... Одна будто бы 16-летняя и весьма бойкая девочка, получив обидную оплеуху небрежения, стала ругать Ликушина “занудою” и доказывать, что её 12-летнее и неустанное вчитывание в Достоевского (sic!) позволяет сделать неоспоримые выводы о лживости Ликушина и несокрушимой верности тщетно оспориваемой им догмы; один дядинька, этот уже с 20-летним стажем чтения, пиша о себе во множественном числе (“нас, оппонентов”), требует если не любови, то внимания, а также чтобы его выставляли не дураком как он есть, но непременно умным, заботится: не дай Бог мошенника Ликушина признают сумасшедшим, и грозит ему спасительным исцелением от всех заблуждений во Христе и в Достоевском. Одна...»

- Нет-нет-нет!!!
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Двенадцатая.

Мы беспощадно одиноки

На дне своей души-тюрьмы.

В.Брюсов

Логику Ликушинского юродства понять просто и легко, принять – даже при известной доле простодушия – куда как, кажется, сложнее. Не много облегчит сей скорбный труд и снисходительный кивок на некоторую литературность как бы явления: ну, дескать, чудит чудак человек, письмоводительствует, а что это объясняет и оправдывает? И ведь, кажется, верно! Сам иной раз развожу руками, вперяясь в свои беспёрые будто бы парадоксы: лететь-то – чем? Нечем лететь-то, судари мои, сударыни чьи-то. Но ведь можно и пешочком, ножками тоись, беленькими, необтоптанными, ась! Ножками-то оно сподножней, рази ж нет?

«Таланту не обучают, он растет сам, и в том направлении, какое ему больше подходит»*. Хорошо сказано, но задумываюсь порой: камо грядеши, Ликушин? Замоскворецкого пожара рюмкой не залить, всех бесов из литературоведческих-массознанческих «икон» не повыбить, так чего ж блажим, - на дурака что ль?

А вот открываю из записной тетради Достоевского за 1875-1876 гг., перечитываю, и на душе легчает: «Отрицание необходимо, иначе человек так бы и заключился на земле, как клоп. Отрицание земли нужно, чтоб быть бесконечным. Христос, величайший положительный идеал человека, нес в себе отрицание земли, ибо повторение его оказалось невозможным. Один Гегель, немецкий клоп, хотел всё примирить на философии» (24;112)**.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Одиннадцатая.

Тут надо не чернил, а крови,

Нам должно действовать мечом.

Кондратий Рылеев

Бедная русская наука!

М.Л. Гофман

«Онегинская строфа принадлежит к типу так называемых “больших строф”. Она даже несколько превосходит их норму. Строфические теории склонны считать максимальным размером строфы двенадцать стихов, полагая, что свыше этого количества память перестает удерживать рисунок ритмической группы, а стало быть наслаждаться ее периодическим возвращением» [Выделение моё. - Л.]*.

Начинал я «Убийцу» с двух-трёх страничек текста, не веря, что вообще станут читать, раз попробовал довести до четырёх – прочли. И до пяти – прочли! И стали приходить и возвращаться, выдерживая ритмический рисунок еженедельного продолжения. Тут уж вконец распоясался и стал лупить по шести страниц. Читают! О Достоевском!! Какого-то монотемного фанатика и синтаксического изувера Ликушина!!! Второй год. Мистика и фантастика. Кругом – мистика, прямо под носом: набранное на английском реестре lj соответствует при переводе в русский первым буквам фамилии Достоевский: lj = до, до = lj, равно справа налево и слева направо. Музыка хрустальных сфер, поющая возвращение гения...

Кажется, я это слишком громко и слишком по-холден-колфилдовски сказал, ну да что с того: одни любят с умным видом шептаться по углам, другие... другие любовь к слову относят к высшим проявлениям человеческого и говорят громко, пускай и одни только глупости, зато вдохновенно (хе!). Правду говоря, дай мне волю, я бы писал за раз больше и длинней, но больше формат lj-До(стоевского) не принимает, а иной читатель заученно то и дело острит про «много букафф». Так что – вот: такая, блынь, музыка, почти по песенке Чижа, такие, хрынь, сферы...
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Десятая.

Жил среди них некий муж, умудрённый безмерным познаньем,

Подлинно мыслей высоких владевший сокровищем ценным,

В разных искусствах премудрый свой ум глубоко изощривший.

Ибо как скоро всю силу ума напрягал он к познанью,

То без труда сорзерцал все несчётные мира явленья,

За десять или за двадцать людских поколений провидя.

Эмпедокл. Поэма «Очищения»

На предварительной читке последних главок редактор мой, безо всякого, что обидно, пиетета относящийся к «Убийственным» писаниям, нахмурился и решительно потребовал объяснений: «Скорей бы «твой» Иван вышел, наконец, из трактира и уехал хоть куда-нибудь, потому я уже теряюсь, где, чорт возьми, этот вездесущий Чорт сидит в ту или иную минуту, в той или иной точке романного хронотопа – то ли в Алёше, то ли у Ивана на плече, то ли за пазухою у Смердякова, то ли из бедной Лизы жилы вьёт!»

Ликушин усмехнулся «бедной Лизе» и, подняв слетевший из папки листок, прочёл в голос, манерно отставив левую ножку в пыльной итальянской туфле:

- «В каждой культуре прошлого – нераскрытые и неосознанные (ею самой) возможности. Культура, пришедшая ей на смену, способна открыть их. В соприкосновении культур – их обогащение. Обращаясь к прошлому, устремляются в будущее...»**. Красиво ведь?

- И что? Где у тебя чорт-то сидит? - не ослаблял хватки редактор, пообтёршийся и поободнявший на ликушинском будто бы мимоговоренье.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Девятая.

Зло сначала общается с нами как

с господином, потом как с сотрудником

и наконец само делается господином.

Н.Бердяев

«... Иван Федорович с первого взгляда на него понял, что и в душе его сидел лакей Смердяков и что именно этого-то человека и не может вынести его душа. Всё вокруг озарилось и стало ясно. Давеча, еще с рассказа Алеши о его встрече со Смердяковым, что-то мрачное и противное вдруг вонзилось в сердце его и вызвало в нем тотчас же ответную злобу. Потом, за разговором, Смердяков на время позабылся, но, однако же, остался в его душе, и только что Иван Федорович расстался с Алешей и пошел один к дому, как тотчас же забытое ощущение вдруг быстро стало опять выходить наружу. “Да неужели же этот дрянной негодяй до такой степени может меня беспокоить!” - подумалось ему с нестерпимою злобой» [Выделение моё. - Л.] (242; 14)*.

Вот он – источник необъяснимой поначалу тоски, охватившей Ивана Фёдоровича. Имя этому источнику Смердяков, воплощённый грех Ивана, соблазнившего своими теориями «малого и слабого», утвердившего в нём приживалу-Чорта, высоким штилем – Демона. Очень и очень близкого Пушкинскому, из одноименного стихотворения 1823 года:
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Есть, как минимум, две материи, в которых, желают того или нет, но сходятся все в этой стране – правые и левые, верующие и интеллигенты, «менеджеры» и служащие, эксплуататоры и «мы-не-рабы», это: категорическое требование установления наконец в Обществе и Государстве социальной справедливости и отрицание «зомбоящика» как наиболее одомашненного воплощения изолгавшейся государственной машины.

Оба эти возмущения, высказываемые с той или иной степенью прямоты и жосткости, есть, по сути, выражение бунта некоторой части Общества против Государства. Тот факт, что в названной некоторой части сходятся даже и традиционные конфронтанты, говорит, на мой взгляд, о чрезвычайном обострении общественно-политической ситуации в стране, о всеобщности и всенародности этих, конечно же, политических требований.

Формулою: начавшее сознавать себя Общество требует вменяемого Государства.

Это и хорошо и плохо. Хорошо это в том случае, если Государство согласится на разрешение перезревшего конфликта; плохо, если проблему «государственно-общественно» замылят, замусолят, затрут – на время, на некоторое всего лишь время, будто бы спасительное: на самом деле эта некоторость может и неминуемо должна будет выхлестнуться, во всей отчаянности своей, в новейшую русскую смуту, в предпоследнее русское последневременье.

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Восьмая.

Дерзкорешительный муж наконец предпринял и исполнил.

Тело свое беспощадно иссекши бичом недостойным.

Гомер

Смеюсь. Это необходимо грустное признание – чем именно занят Ликушин – точно эхо Иванова смеха, который вот-вот прозвучит под скотопригоньевскими небесами. Безумен этот смех. Этим смехом Иван себя казнит и ненавидит.

«Иван – усиленный Раскольников. Люди, которым он сострадает, слишком несамостоятельны, - в этом источник презрения. Сострадание предполагает в сострадающем взгляд сверху вниз, силу его и превосходство. Иван – великий филантроп и великий мизантроп в одном лице. Он рассказывает Легенду о Великом инквизиторе. <...> Он примеряет на себя роль Великого инквизитора, он сам способен выбрать метод инквизиции – устраивать насильственное счастье людей, не любя их и не уважая. <...> Инквизитор не что иное, как оборотная сторона филантропа, тайного его высокомерия» [Выделение моё. - Л.]*.

Бедный, бедный Иван! Сколько налгано на него (о «среднестатистическом» филантропе, сиречь – человеколюбце, потупя взор, умалчиваю). И хоть бы кто из этих рассуждателей ткнул пальцем кривым в строку, показал место в романе, где Иван Карамазов – сам, лично, даже так – единолично демонстрирует умение «устраивать насильственное счастье людей». Строки нет, места нет, а миф – есть. Миф, основанием которому в тексте романа могут быть два эпизода: безумно-жертвенное показание на себя как на убийцу в суде (одни смеялись, другие рыдали), да обречённая на провал попытка устроить побег Мити с каторжного этапа. Ну да разве это «умение»? Разве это не умение наоборот, именно неумение, неспособность?.. Нет, прав, сто и тысячу раз был прав Фёдор Михалыч, когда записывал: «“раз положенное” ложное начало <...> ведет к самым ложным заключениям» (6; 20)**.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Седьмая.

Поистине, справедливо, что если бы христианская вера

ограничивалась одними только словопрениями, то она

долго пребывала бы слабой и притесняемой.

Распространилась же она в Европе лишь после того,

как за неё было пролито много человеческой крови.

Фридрих II Великий*

Выскочил Ликушин, по-немецки переодетый честным часовым механизмом и, по совместительству, механиком, филистерски лузгает семочки, смысловые пружинки-винтики перебирает, о Достоевском рассловесные невидали толкует – кому такой, на хрен, нужен? Где тут прогрессивная тенденция, которую ни в грош не ставил Константин Леонтьев? Не эстетическая ли вошь Ликушин с раскольниковским топором на лямке? А хоть бы и вошь, так и то: вошь-то с топором – вполне себе фантастическое, а значит, и закоренело русское, природное, от сохи-лежанки (печки-самобранки) существо! Если когда-нибудь кому-либо (непременно сумасшедшему) придёт в голову безумная же идейка издать «Убийцу» в бумаге, буду настаивать, чтобы на обложке была изображена эта самая вошь – с гибридом топора и подсвечника в руколапке, воздетым над – над всем, над мирозданием, над косенько пристукнутой к головке этого фантастического существа тарелочкою сусального нимба, и припишу – сам, прекоряво, по низу: «Убийца в Рясе». Это и будет самый подлинный портрет Ликушина в сценическом костюмчике «своекорыстного ниспровергателя авторитетов»: «Мысль, говоришь, разрешить? И только-то! Верю, верю, чего ж не поверить...»
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Шестая.

Сыном погибели называет Господь Иуду (Ин. 17: 12).

Слово это переводит Лютер не точно, но глубоко:

Потерянное дитя,

Das verlorene Kind.

Д. Мережковский. Иуда предатель

Я всё как-то смутно надеялся, что ты сам, Читатель, догадаешься, для чего тебе нужно иной раз почитать ликушинскую тягомотину, доверху набитую «орфоэпическими особенностями», но вдруг стукнуло в голову: а вдруг? вдруг будет поздно, вдруг догадка выйдет какой-нибудь «не такой», другой, изощрённее и извращённей, чем должно бы быть. Вот и решил, наконец, сам объясниться, так сказать, - «примите искренние уверения в моей к Вам... бла-бла-бла».

Приступлю прямо и за грудки: это ведь важное пишется, Читатель, важное, может, вовсе не потому, что правильное и верное, а важное само по себе, важное уже потому, что подобного никто ещё до Ликушина не предпринимал, никто так не экзекутировал последний великий роман Последней Великой Империи; и если даже Ликушин пишет сплошь глупости и врёт без меры, то ведь и глупости в этом роде, и враньё в этом роде ой как могут быть важны! У нас, в нашем русском мире, вообще нет вещи важнее глупости и вранья. У нас умное и честное всегда невнятно, всегда неудобоваримо, всегда зажовывается, проваливается непотреблённым-непротребным в никуда, отчего нас, кстати, европейские и заокеанские прагматики-утилитаристы постичь не в состоянии иначе как мифом «балалайка-матрёшка-водка». А на глупостях и вранье наш мир только и держится, потому уже, что вся наша история куда в большей степени литература (читай: «водка-матрёшка-балалайка»), чем где-нибудь ещё, а что такое литература, если не «глупость и враньё»? «Поэзия должна быть глуповата» и «много врут поэты» – формула как раз про нас и только про нас, ведь это у нас «поэт-в-россии-больше-чем-поэт», скороговоркой, вроде «на-дворе-трава-на-траве-дрова»: больше нигде в мире нет ни двора такого, ни травы такой, ни дров, одним только голым, русским языком наломанных. Слышишь, Читатель, - не-ет!
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Пятая.

Зло сначала общается с нами как

с господином, потом как с сотрудником

и наконец само делается господином.

Н.Бердяев

Давно уже я вывел для себя (повторю – для себя) «формулу чтения Достоевского»: Достоевского следует читать в состоянии полнейшего самоотрицания, ис-ступив из себя, отставив себя в угол, в тот, что подальше, потемней и посырее, читать изглоданною нервом душой, которую надо успеть при первых же открывшихся строках нанизать на оголённый, брызжущий нетерпением рассудок, - тогда есть шанс дойти до Достоевского, приблизиться к нему, к его напряжонной мысли, к его надрывно бьющемуся сердцу. Если и помыслить такое состояние тебе неприятно, сознание его хотя бы в предощущении вызывает у тебя брезгливое отторжение, - тебе нечего делать у Достоевского, ты останешься чужим ему, и он надолго, а может, и навсегда отвернётся от тебя: вечность открывается только открывшимся к ней, пребывающим в аффекте «квадриллиона километров»; если этого нет – ступай к великолепному в своём роде Чехову, в нём всё конечно, близко к детерминизму и незагадочно, даже если облечено лёгкой дымкой каких-нибудь возглашений, вуалькой намёков, недомолвок, догадок. «Практичного» Чехова любят на вишнёвых подмостках постхристианского Запада и в чайно-чаечном кружке нашей околодеистской интеллигенции; «мистического» Достоевского эти пингвино-буржуазные дамоспода боятся прочесть «на самом деле», как сказано и прописано: «вдруг он взорвёт и изничтожит и без того хрупкий, но и милый, но и такой уютный наш мiр, наш, можно сказать, мiрок, а это – негуманно-с!»*
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

В заголовке – не нарочитая грассировка или «фефект фикции», а выхватка из Толкового словаря Даля: «все гусь: были б перья! Чайка гусь, и ворона гусь». Прибавлю, потупя взор: и философ – гусь, потому разве откажется истинный философ от чести быть «все», это с одной стороны, а с другой я прямо доверяю кандидату философских наук Константину Смольнякову из Старой Руссы, выступившему с категорическим: «Ибо гусак, - как прямо заявляет, например, Иван Иванович у Гоголя, - есть не человек, а птица»*.

Философическое сие рассуждение, да с опорой на Ивана Ивановича у Гоголя, обёрнуто было ссылкой, ссылка всунута в многословную статью с примечаниями, статья – в альманах (один из лучших за все годы выпуска, по утверждению редактора), а альманах повешен высоко-высоко на могучем имени Достоевский.

- И-эх, - вздохнул Ликушин, - значит, и Достоевский – гусь, потому хотя бы, что хучь он и человек, а всё ж таки и птица высокого полёту.

«Скотина!» - врезал мне внутренний оппонент.

- А что тут такого, - согласился Ликушин, - это вовсе даже ничего, и в известном смысле хорошо и благообразно. Вот, г-н Смольняков так всё рассудил, что я не только просто так скотина, а и традиционная святоскотина, и с каким корнем:

«Традиционное представление о России как о Святой земле, втором Израиле и новой Палестине [о, как! - Л.] несомненно находит отражение в романе “Братья Карамазовы”. Прежде всего, свидетельством тому является название его основного места действия, т.е. самого города Скотопригоньевска, как средоточия язычества, где сами люди, в том числе и главные из персонажей, уподобляются скотам» [Выделение моё. - Л.]**.

community.livejournal.com/ru_christianity/971456.html

Сенсация: «профессиональный литературовед» Ликушин (следует полагать – в штатском) наконец раскрыт и разоблачён во всех своих мыслях, замыслах, помыслах и тайных умыслах. Раскрыт дяденькой с нарративным возмущением и со знаменито чужим портретом вместо лица. Дяденько выступил в роли несломимого борца и трудноподловимого конспиролога. Ликушинское писание приравняно им по значимости к деяниям президента Медведева, премьер-министра Путина и даже (скромно) к служению Патриарха Кирилла.

Во всяком случае, поставлено в один ряд.

Истошно-хоровой вопль за мировой кулисою.

Все вышепоименованные, а вкупе с ними и Ликушин ведут многострадальную Россию путями сатаниными, антихристовым поскоком (мóю руки: это не я сказал, это нарративный дяденько). Окружение Ликушина (батюшки-светы!) во всём потакает злодеятелю-наймиту, марионетке двух властей – светской и Церковной, потворствуя, тем самым, погублению народа и Православия.

Взвизги херувимов со страниц «Братьев Карамазовых».

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Четвёртая.

Я осуждаю не слова, эти отборные

и драгоценные сосуды, а то вино заблуждения,

которое подносят нам в них пьяные учителя.

Блаженный Августин

А кто и пьян и дома – тот философ.

Еврипид

«По мнению одних, зверь этот – антихрист, а по другим – сатана, а два рога его – антихрист и лжепророк. Если полагать, что лжепророк явится в своем лице, то не будет неуместным принять змея за сатану, зверя, выходящего из моря, - за антихриста, а этого зверя, по мнению блаженного Иринея, за лжепророка. Он выходит из земли, полной скверн жизни и имеет два рога, как агнец, чтобы овчею шкурою скрыть убийственность волка и потому, что сначала он примет образ благочестия»*.

Такой вот, вполне мистический портрет Великого инквизитора, но и портрет его создателя – Ивана Карамазова, ведь и Иван принимает «образ благочестия», сочиняя двояко прочитываемую статью о церковном суде. И здесь, на явной двойственности этих двух персонажей возникают у «русских критиков» разные соблазнительные мысли.

«Можно поставить вопрос, был ли Великий инквизитор – создание Иван-Карамазовской мечты – холодно неверующим атеистом? Я думаю, что внимательное чтение поэмы должно убедить всякого в обратном. Великий инквизитор высоко почитает идеалы Христа; он считает невозможным обоснование человеческого благополучия на науке, на одной науке и в этом отношении является безграничным скептиком, вот почему он не может быть догматиком неверия. Наконец, он неспокоен, холоден, равнодушен и просто циничен в своем неверии, но оно имеет у него характер борения, мучения, страдания. Если бы он был простым расчетливым, холодным обманщиком народных масс, лукавым и ловким шарлатаном, то едва ли Христос поцеловал бы его» [Выделение моё. - Л.]**.
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Для Ksaana и её «Сомнений» ksaana.livejournal.com/7272.html

Се грядет день страшый,

День гнева и суда! Кто устоит?

В.Майков. 4-я глава Откровения

Не хотел давать развёрнутого ответа – из врождённой тяги к игровству (пускай, де, посмущает-попротивовесит, всё веселей, опять же – мысль, живая, настоящая, пускай и слабо организованная, сумбур на порыве), но...

... посмеялся над дяденькой с «именным» портретом, побежавшем «нарративно» радоваться, что «конец Ликушину», что «Ликушин промахнулся», что «Ликушин разбит» и «разоблачён», подумал, что дяденек таких может быть ещё найдётся, а за дяденьками тётеньки и мальчики-девочки, и получится столпотворенье и кто-нибудь может в спешке самозадавиться, а к столу подать нечего, и прочие разойдутся несолоно хлебавши и насмерть голодные, а это неприлично так.

Исправлять надо. Итак, - званый обед в честь дня всемирной, «Карамазовской», катастрофы, пришедшейся на прежнее, по допетровской старине, новолетие. Даётся в старинном особнячке под красной железной крышкой, на вратах коего свежеприколочена милая вывесочка: «Здесь жил, трудился и безумствовал отставной титулярный советник Фёдор Павлович Карамазов, столь известный в своё время (да и теперь ещё у нас припоминаемый) по трагической и тёмной кончине своей...» Кушать подано, дамы-господа, садитесь и не мельтешите стоя.

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Третья.

Не верь его словам: они обманут;

Они не то, чем кажутся снаружи.

Ходатаи преступных наслаждений,

Они звучат, как набожных обеты,

Чтоб легче обольстить.

Шекспир. Гамлет

Святой преподобный Серафим Саровский (1759-1833) поучал: «аще мечтается кто мнением высокая достигнути, желание сатанино, а не истину стяжав, сего диавол своими мрежами удобь уловляет, яко своего слугу»*.

Обобщая достижения достоевистов в осмыслении поэмы «Великий инквизитор», необходимо следует признать наличие чётко выраженной тенденции – на первый взгляд монолитной, однако на самом деле выедающей и рушащей саму себя. Приведу две цитаты, из двух докторов – филологии и философии, в которых эта ржа и червоточина выторчивают ой как наглядно. Первая изъята из-под пера г-жи Ветловской: «Искушая брата своего, Иван исполняет дьявольскую миссию»**. Вторая – авторства «историка русской культуры», профессора В.Кантора: «Читатель прошлого столетия (к которому обращался Достоевский), знающий Библию хотя бы по гимназической программе закона Божьего, неминуемо должен был <...> понять, что Иван уж во всяком случае не искуситель, а искушаемый»***.

Противоречие налицо, и оно, в рамках царствующей догмы (оба автора свято исповедуют её) неразрешимо. Вопрос – важно ли разрешить его для так называемого «широкого читателя», вроде бы несущественен: приученный к адаптированному восприятию Достоевского «широкий читатель» и без того известен, что Алёша – олицетворение добра и всего светлого, лучезарная, до «святости» и «христоподобия» личность, а Иван... в Иване сидит бес, - и это тоже факт. Стоит ли, при эдаких данностях, разбираться до тонкости: диавол ли Иван и искуситель, али он, архетипически восходя к Ветхозаветному Иову, сам искушаем сатаною и, ergo, если и не вполне отвечает исходному образу, но всё же и в какой-то мере тоже, как и Иов, «праведен» и, как жертва, «невинен»?
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Вторая.

Сыном погибели называет Господь Иуду (Ин. 17: 12).

Слово это переводит Лютер не точно, но глубоко:

Потерянное дитя,

Das verlorene Kind.

Д. Мережковский. Иуда предатель

У Ивана Ильина есть размышление, с помощью которого можно приблизить, а, приблизив, проявить хотя бы контуром фигуры младших братьев Карамазовых, наблюдаемые в зыбком мареве заученных представлений, едва-едва пробиваемых тусклым фонариком позднего любопытства.

«“Гетерономия” в религии, - пишет Ильин, - состоит в отказе от самоличного принятия (или признания) того основания, в силу которого веруемое веруется или исповедуется и, следовательно, - в перенесении этого главного и решающего момента религиозного опыта на другого человека (или других людей), в предоставлении ему (или им) вместо меня, за меня и для меня решить, во что именно я верую и во что я не верую. <...> если одни “другие” могли дать ему веру, то другие “другие” смогут отнять ее у него, а третьи “другие” смогут дать ему новую, обратную, быть может, богопротивную веру. Это-то и случается ныне с человеком...»*.

Это-то и всегда случается с человеком, и всякое «ныне» такая же условность, как совсем уже иллюзорные «здесь и сейчас». Войди, Читатель, в скотопригоньевский трактир, почернокнижничай: здесь, мол, и сейчас! - иудиным чревом рассядется окоём, ахнут провалом твердь и эфирное, лопнут, отказав жизни сукровичной струйкой истёкшие лёгкие, взгляд отделится от глаза и вонзится в ничто... Где прежде сознавал себя мозг, а теперь бешено вращается воронка всепоглощающего испуга, под топчущийся на пятачке вечности метроном прочтётся – без букв и без голоса, как бы продолжением оборванного:

«У вечности нет ничего окончательного, и последняя точка, поставленная в окончании великого романа, уводит в бесконечность...»
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/

Часть, из существенных, Седьмая: Труды и Воздаяния

1. Пламенеющая готика. Рабы и Светильники. Сцена Первая.

Не предавайся унынию, услышав, что Иисус был предан;

или лучше предайся унынию и плачь горько, но не о преданном

Иисусе, а о предателе Иуде, потому что преданный спас

вселенную, а предавший погубил свою душу; преданный сидит

ныне одесную Отца на небесах, а предавший находится ныне

в аду, ожидая неизбежного наказания. О нем плачь и воздыхай,

о нем скорби, как и Владыка наш плакал о нем.

Свт. Иоанн Златоуст

Не раз и не тысячу светлейшие умы и чистейшие души из человечества замирали, останавливаясь пред картиною предательства Иуды – с поцелуем на словах «Радуйся, равви!». Не раз и не тысячу задавались люди вопросом: как мог попасть в число избранных из избранных, приближонных из приближонных будущий христопродавец? Сложнейший вопрос новозаветной экзегезы имеет, кажется, и недвусмысленный ответ: Иуда из Кериота имел необходимые задатки, чтобы по праву дарований своих быть принятым в число двенадцати.

Когда какая-нибудь восторженная барышня или экзальтированный мальчишка воскликнет тебе, Читатель, «на Ликушина»: «Алёша – убил?! Не верю!! Кощунство!!!» (именно с обозначенным нарастанием возмущения), поверни его в сторону Иерусалима двухтысячелетней давности, покажи лицо Иуды – только найди не карикатуру, а тот лик, который необходимо должен был обнаруживаться у этого сильного и трагического лица до вшествия в него диавола, во дни, скажем, Нагорной проповеди, во все почти дни трёхлетнего странствования за и со Христом, когда все апостолы были как один... Как думаешь, - отыщется хоть одно такое изображение неставшего ещё мерзавца во всем что только есть в мировых хранилищах изобразительного искусства?
zhurnal.lib.ru/l/likushin_o_s/